В галерее Pro Art’s проходит персональная выставка Виктора Пономаренко «Зелёное утро». Художник предлагает пути к исцелению, возделывая свой «сад» на бесплодной «земле».

Творчество Виктора Пономаренко хорошо знакомо калужскому зрителю. Он не первый раз выставляется в Калуге, являясь постоянным резидентом галереи Pro Arts, хотя живет и работает в Москве и Анапе.
Сегодня Виктор один из самых престижных современных художников,  участник крупнейших биеннале, его картины находятся в музеях и частных коллекциях по всему миру.  В своем творчестве Виктор использует принципы академической живописи и пишет в жанре, который можно назвать символический реализм.
Серия «Зелёное утро» предлагает зрителю философские размышления художника о будущем, творцом которого является каждый из нас.  
Точкой вдохновения стал одноименный рассказ Рэя Брэдбери из книги «Марсианские хроники»: «Он лежал и слушал, как темная почва собирается с силами, ожидая солнца, ожидая дождей, которых все нет и нет… Приложив ухо к земле, он слышал поступь грядущих годов и видел — видел, как посаженные сегодня семена прорываются зелеными побегами и тянутся ввысь, к небу, раскидывая ветку за веткой, и весь Марс превращается в солнечный лес, светлый сад».
Художник подчеркивает мысль, что каждое, даже самое маленькое действие, мысль или слово — зерно, которое пускает корни. От нас зависит, вырастим ли мы мир полный красоты, любви и гармонии или холода, темноты и страха. Ростки, пробивающиеся на камнях, становятся метафорой новой жизни, силы природы и способности к возрождению.

В умелых и талантливых руках художника-керамиста Олеси Рудченко глина оживает и превращается в причудливые подсвечники, украшения, лампы, посуду, панно и удивительные скульптуры. Когда смотришь на работы Олеси, сразу понятно, каким она видит этот мир —  добрым, волшебным и теплым.

Реклама. ГАУ КО «Агентство развития бизнеса». Erid: 2SDnjcTpZWT.

– Олеся, несмотря на то что керамика стала очень популярным видом творчества, все равно не так много художников, работающих в этом виде искусства. Расскажите, как и когда вы решили связать свою жизнь с керамикой?

– Моя история с глиной началась в детстве, когда я ещё в школе училась. Меня отвели в школу народной глиняной игрушки Александра Лондарева, где я училась у мастера три года. Мне это очень нравилось. Потом была художественная школа. В тот год, когда я окончила среднюю школу, в Калужском колледже культуры открылось экспериментальное отделение керамики. Мы стали первым набором на этом отделении.

– То есть вы профессиональный керамист?

– Да, потом я уехала в Санкт-Петербург, где окончила педагогический университет им. Герцена по специальности «дизайн и компьютерная графика». Вернувшись в Калугу, снова стала заниматься керамикой, теперь уже основательно.

– Так появилась мастерская?

- В доме, где мы жили раньше, на мансардном этаже часть моей комнаты была отведена под мастерскую. Печь для обжига стояла в сарае. Теперь у меня отдельная мастерская рядом с домом. Если лет 10-15 назад на ярмарках иногда я была единственным керамистом, то теперь на крупнейших российских фестивалях керамики выставляются сотни мастеров и приходят тысячи гостей. Потому что сегодня ценится все натуральное, экологичное и эксклюзивное.

– Какого рода изделия вы создаете?

– Если по назначению – это авторские украшения, посуда, предметы интерьера. В основном я делаю то, чем люди будут пользоваться. В 2015 году у меня была персональная выставка, где я представляла и прикладную, и декоративную керамику.

– Как вы определяете свой творческий стиль?

– На фестивале Localceramicsfest в представлении меня как керамиста было написано: девушка творит в сказочном стиле.

– Вы согласны с этим определением?

– Да, согласна, хотя и есть какие-то отступления.

– Вам поступают крупные заказы? Например, изготовление оригинальной посуды для кафе и ресторанов? 

– Да, было такое. Но, если честно, мне не очень нравится работать на поток. Неинтересно делать десятки одинаковых тарелочек или кружек. Мне ближе изделия в единственном экземпляре. Хочется делать разное, экспериментировать. Не хочу себя ограничивать. Например, я сделала серию подсвечников. По цвету, по стилистике они одинаковые, но все равно все разные.

– Не страшно отправлять работы почтой или доставкой? Всё-таки керамика хрупкая.

–  Много лет я спокойно отправляю заказы и в другие города, и за границу. Знаю, как упаковать керамику, чтобы она дошла до покупателя в целости и сохранности. Это не проблема.

– Вы когда-нибудь били тарелки?

– Если только случайно. Специально – нет. Я бережно отношусь к тому, что делаю.

– Какие сложности возникают в работе керамиста?

– Технологические прежде всего. Недавно купила новую печь, которую я смогла приобрести благодаря социальному контракту для самозанятых. А также на сумму этого контракта осуществила и другую свою мечту – портативный гончарный круг, который можно брать с собой на фестивали и выездные мастер-классы. Два пробных раза в новой печи обожгла, но мне не понравился результат. Надо пробовать ещё и работать дальше.

Глину мою любимую больше не возят. Она универсальная, по своим свойствам для всего подходит. Пришлось искать другую глину. Одна не годится для гончарного дела, другая – для посуды, третья не дружит с глазурями. Сейчас перешла на  два сорта глин, которые  мне нравятся. Конечно, сегодня все можно найти, есть много магазинов и материалов, о которых мы и мечтать не могли раньше.

– Олеся, за что вы любите керамику? Чем она вас привлекает?

– Керамика открывает бесконечное пространство для творчества. Она всегда непредсказуема. В этом ее сложность и прелесть: открываешь печь и не знаешь, что внутри. Каждый раз испытываешь чувства, которые можно сравнить с открыванием подарков.

Сейчас мне очень нравится работать с ангобами (это жидкая глина с добавлением пигментов разных цветов), которыми покрываются изделия, дополнительно наносится глазурь, затем – обжиг.

В результате можно получить совершенно неожиданный эффект: от полного восторга до плачевного результата.

– Поделитесь, что сейчас в ваших мыслях и задачах?

– Во-первых, наступает сезон подарков. Буду участвовать в фестивалях и ярмарках к Новому году. Для этого нужно подготовить много изделий. Во-вторых, хочу свою мастерскую преобразить, чтобы мне было комфортно в ней претворять в жизнь свои замыслы и идеи. Я люблю винтаж, это одно из моих увлечений. У меня дома есть пианино XIX века, шкаф на изогнутых ножках, который я сама реставрировала. В некоторых своих изделиях я использую элементы этого стиля. Вместе с друзьями и коллегами по творческому цеху создали студию «Цветные сны», где я провожу мастер-классы по лепке и гончарному делу. Мои руки за моими идеями не успевают! Иногда что-то приходит в голову, и я бегу лепить. Единственное, чего не хватает – времени, хотелось бы иметь 36 часов в сутках.

– Как и где можно приобрести ваши работы? 

– Мои работы можно купить на портале «Ярмарка мастеров», в группе «ВКонтакте». Планирую выйти на «ОЗОН», как это сделали уже многие керамисты.

При поддержке Агентства развития Калужской области

Калуга, ул. Театральная, 38а. Тел. +7 (4842) 20-73-37

Антон Федан, артист балета Инновационного культурного центра, обладатель гранта «Росмолодежь. Гранты на ТАВРИДЕ», в этом году стал амбассадором арт-кластера «ТАВРИДА» на территории Калужской области и руководителем Региональной экспертной группы Агентства стратегических инициатив по развитию креативных индустрий. Он говорит: «Я мечтаю, чтобы, когда на Тавриде объявляли участника из Калуги, все закатывали глаза и говорили: «Опять калужане!»

Фото Алексея Климова, Марии Хуторцевой и из архива А.Федана

- Антон, расскажите, пожалуйста, и нам, что такое «Таврида. Арт».
— Это крупнейший творческий и образовательный кластер в Крыму для молодых деятелей культуры, искусства и креативных индустрий России. Это фестивали, лекции, кастинги, концерты, мастер-классы с экспертами, звездами, академия. Это огромный поток молодой творческой энергии.
— Кто и как может стать резидентом «Тавриды»?
— Каждый творческий человек от 18 до 35 лет может подать заявку на то направление творчества, в котором хочется развиваться и расти: ювелирное искусство, хореография, вокал, театр… Для этого надо зайти на сайт tavrida.art, найти программы по желаемому направлению и оставить заявку. Если что-то непонятно, можно обратиться ко мне, я с удовольствием помогу.
Когда я провожу презентации, всегда спрашиваю, кто знает «Тавриду»? Руки поднимают единицы. Я хочу, чтобы молодежь Калуги стала еще более активной и творческой, чтобы она реализовывала себя и свои идеи здесь, в Калуге и области. Для этого и существуют «Таврида. Арт» и большие программы Росмолодежи.
— Стране нужно больше творчества?
— Креативные индустрии сейчас вышли на первый план. Они включают в себя не только сферы искусств, но и объединяют энергетику, промышленный дизайн, ай-ти, инженерию, экологию, гастрономию, градостроение, науки. Без творчества нет прогресса.

Наша цель — сделать так, чтобы доля региональной креативной экономики выросла до 6%. Сейчас она составляет около 3%.
— А как вы сами попали на «Тавриду»?
— Год назад шесть человек из труппы балета ИКЦ подали заявки и прошли конкурс. Я влюбился в «Тавриду» с первого взгляда. Сложно передать словами те эмоции, настроение, которые охватывают, как только ты туда попадаешь.
И с первого дня для меня открылся невероятный пул возможностей. По хореографии была программа уличных танцев — вог, брейк-данс, крамп — то, что я никогда не танцевал. Я открыл новую лексику тела, расширение спектра движений в танце. Никогда не думал, что мое тело может это воспринимать.
На «Тавриде» я познакомился с топовым фотографом, с которым потом заключил модельный контракт. Для меня это тоже важная часть жизни.
Там же я выиграл грант «Тавриды» на постановку спектакля «Метель», который мы выпустили в этом году суперкомандой профессионалов из разных городов: из Калуги, Санкт-Петербурга, Москвы, Смоленска при поддержке Президентского фонда культурных инициатив и «Росмолодежь.Гранты».
— Ваши творческие способности передались вам от родителей?
— Родители мои — технари. Отец и все по папиной линии — математики, мама — инженер. Когда-то я мечтал стать летчиком, но из-за зрения меня не взяли. Я стал искать, что связанное с авиацией есть в Калуге и поступил на «турбиностроение» в Бауманский университет. Но моя неугомонность не дала мне окончить вуз. Я бросил институт и уехал работать в Москву.
— Как же вы стали артистом балета ИКЦ?
— Это эпичная история. В 2020 году у памятника Королеву и Циолковскому в Калуге я повстречал режиссера, хореографа ИКЦ Ксению Вадимовну Голыжбину. На тот момент я как раз только ушел из банковской сферы, и она предложила мне: «Хочешь в балет?» и я ответил: «Да, хочу!»
— А вы вообще до этого когда-нибудь танцевали?!
— С детства занимался спортивными бальными танцами. Кастинг прошел для меня очень тяжело эмоционально. Потому что уровень танцовщиков ИКЦ максимально высокий. А мне было уже 30 лет, когда в 35 артист балета уже, по идее, уходит на пенсию. Но я все-таки попал в труппу. Пришлось очень быстро набирать форму. Занимался до изнеможения, чтобы выйти на нужный уровень. Во-первых, потому что я перфекционист. А во-вторых, потому что натура человека такова, что мы всегда беремся только за проекты, в которые верим.
— Как родители отнеслись к вашему решению стать танцовщиком?
— Сначала не очень позитивно. Но потом они поняли, что профессия артиста балета не менее уважаемая и может приносить доход. Мне приятно, что они приходят на наши спектакли.
— Никто вам из коллег-артистов не говорил…
— Что я занимаю чужое место? Говорили, конечно. Эта фраза для меня была сначала стрессом. А потом стала терапевтической. Да, я не профессиональный артист, как Артур Микоян, как Лариса Монжалей. Если мне скажут «пора», я не буду противиться. Я доверяю Богу и его промыслу для меня. Сейчас я на том месте, где должен быть.
— Нет. Хотела спросить: никто вам из коллег-артистов не говорил, что для творческого роста и развития надо ехать в Москву?
— У меня был такой опыт, но я вернулся в Калугу. До Москвы недалеко — 2 часа, и ты в столице. Я живу здесь и спокойно езжу работать моделью в Дом моды Вячеслава Зайцева.
Сейчас при желании развиваться можно в любом городе, в том числе и благодаря «Тавриде».
— Поделитесь, пожалуйста, каково это быть моделью Дома моды Славы Зайцева? Вам удалось выходить на подиум перед самим маэстро?
— Это статус и классное самоощущение. Да, я работаю с Агентством Зайцева с 2019 года, участвовал в предпоказах выпускников академии, которые Вячеслав Михайлович лично отсматривал, комментировал. Он до конца был в профессии.
— У вас очень эффектные нестандартная внешность и рост! Такой типаж моделей-мужчин сейчас в моде?
— В агентстве Вячеслава Михайловича много моделей нестандартных. Если вы увидите показ Дома Зайцева, 90% ребят будут два метра ростом. Он всегда любил высоких моделей. Длинные волосы — мой дополнительный плюс, который используют в показах.
Если говорить о трендах, сейчас в моде жесткие черты лица, подчеркнутые бородой или щетиной. Возраст вообще не имеет значения. В Доме моды Зайцева работают седые бородатые мужики за 50. У меня есть приятельница-модель, ей за 60, и она в таком топе! Моделинг максимально приблизился к человеку. Татуировки, нестандартный размер, модели плюс-сайз — все ок.
— Какие амбициозные цели сегодня вас вдохновляют?
— Каждый из нас — эгоист. Стать звездой, конечно, хочется. и я выхожу на сцену, чтобы меня увидели. Но я хочу, чтобы зритель не думал «О, это Антон Федан!», а чтобы он считывал смыслы, которые мы транслируем. Я верю, что нужно быть качественным исполнителем, но и вовремя перейти на другую ступень, передать то, что ты умеешь, и помогать тем, кто хочет развиваться.
— Можно сказать, что вы нащупали свое направление в жизни?
— Я в пути. И, наверное, всегда буду в пути. Мой смысл — это поиск счастья. Я стремлюсь к этому счастью и счастью всех окружающих в своем пространстве. Хочу, чтобы мои родители гордились мной. Сейчас я счастлив, что могу способствовать тому, чтобы мысли и устремления людей становились более высокими и светлыми.
Ведь творчество так или иначе — инструмент для того, чтобы делать людей и мир лучше.

Два года назад калужанин Евгений Матвеев купил заброшенную деревенскую школу и неожиданно стал обладателем памятника культурного наследия — усадьбы Ергольских. Новый хозяин усадьбы ещё не помещик, но уже немного Ергольский.

— Евгений, почему вы вообще решили купить еще один дом? У вас же есть дом, мы писали о нем в 2020 году.
— Все верно, у нас с женой есть дом. В пандемию мы принимали в нем гостей, сначала бесплатно, потом за деньги — стали проводить там мероприятия, свадьбы. Потом поняли, что наш дом маловат для этих целей. Мы не можем оставить на ночь гостей даже маленькой свадьбы на 20–­30 человек.
И решили, что нам нужно здание побольше.

Хотелось, чтобы это была не просто гостиница, а дом с историей, в красивом месте. А усадьбы старинные всегда строили в очень красивых местах — на высоких берегах реки, с шикарным видом. Мы начали присматриваться потихоньку: посмотрели больницу Оболенских в Козельском районе, в Барятинском районе гимназию… Наш дом я увидел на «Авито», но он был очень дорогой.

И вообще, я не хотел связываться с деревом. Мне представлялись кирпичные стены, своды, балки. И вдруг в конце февраля 2022 года на него резко упала цена. Я позвонил, попросил присылать документы для сделки. Хозяйка сказала: «Нет, вы сначала съездите посмотрите. А потом уже решите». Я спросил: «А как я туда попаду без ключей?» Она говорит: «Там открыто».
— Что же вы там увидели?
 — Был конец февраля, по пояс снега. В валенках я лез по сугробам. Первое, что меня удивило, сохранившиеся стекла, целые перекрытия, полы, печи и горы мусора! Хозяйка — пожилая москвичка — унаследовала дом после смерти мужа, который купил его лет 20 назад. Все эти годы никто домом не занимался, они туда даже не приезжали. Я увидел книги, старинное сломанное пианино и решил загуглить по адресу, что это за дом. И мне на карте выдает — усадьба Ергольских. И я подумал: «О-о-о! Это что-­то интересное». И в конце мая 2022 года мы его купили.
— Вы тогда понимали, что приобрели памятник культуры?
— Нет-­нет.

Все нас заверяли, что это никакой не памятник: «Делайте что хотите. Только не сносите». Изначально идея была такая: мы продаем свой дом, на эти деньги быстро приводим в порядок усадьбу Ергольских, и у нас будет всё шикарно. Хорошо, что жена меня остановила.

Мы стали искать фотографии и планы, чтобы узнать, как это выглядело изначально. Нам посоветовали обратиться в Управление по охране культурного наследия Калужской области. Я написал запрос, на который мне приходит ответ: «Здание является выявленным объектом культурного наследия!» Этот статус влечет за собой кучу ограничений, согласований, проектов.
— Чего нельзя с ним делать?
— Ничего нельзя без согласования. Для того чтобы провести работы, нужен проект. Чтобы сделать проект, нужно сделать историко-культурную экспертизу. Но наше здание не в приоритете у государства. Поэтому мы можем сделать это сами, но это стоит примерно 300 тысяч рублей. Хотя в моих документах на собственность нет ни одного слова про памятник и обременения. Юристы мне сказали: «Можете признать сделку недействительной и отказаться от него». Но я уже не хочу. Мы уже настолько сильно втянулись. Последние два года вся жизнь крутится вокруг усадьбы.
— Что вам удалось узнать об усадьбе?
— Информации крайне мало, мы собираем по крупицам. Написано: «по описи 1782 года в сельце Клюксы числится ДЕРЕВЯННЫЙ господский дом, принадлежащий помещику Ергольскому», наш — с кирпичным подклетом. Кто и когда построил конкретно это здание, не очень понятно. В Хозцах, в нескольких километрах от усадьбы, есть церковь Покрова Пресвятой Богородицы, которая была построена на деньги Ергольских в 1725 году. Мы заметили, что окно главного дома Ергольских повторяет рисунок проема в церкви. По некоторым данным, кирпичи в усадьбе и церкви идентичны. Якобы у Ергольских был небольшой завод по производству кирпича и черепицы.
— А что за род Ергольских? Что за семья?

 Это большой дворянский военный род. Древо Ергольских мы раскопали на 400 человек, до 1530 года. Последним хозяином нашего дома предположительно был Андрей Николаевич Ергольский, флотский офицер. Он был гардемарином, после ушел в плавание, служил на разных кораблях. В 1905 году ушел в отставку, в 1917 году след его теряется.

Вообще в семье их было шесть детей: Андрей, Алексей, Василий и три сестры. У Алексея тоже была усадьба — «Отрада», на другом берегу Жиздры. Такое известное тусовочное место, куда очень стремилась тогда попасть светская публика. Василий окончил медицинский университет в Москве. Потом приехал в Калугу, имел небольшую практику. Потом едет в Боровск, там знакомится с Циолковским. Есть описание, что Циолковский заболел, Ергольский его лечит и дарит ему две книги. Да, я уже много о них знаю. Часто говорю, что мы как в детективе или квесте каком-­то: все время открываются какие-­то новые факты, информация, внезапные повороты.
— Удалось ли уже что­-то сделать?
— Все, что можно делать, не трогая здание, мы делаем и готовим документы для получения разрешения. Прошлый сезон практически весь мы занимались только расчисткой помещений от мусора, закрыли все лазы, сейчас занимаемся территорией, расчищаем яблоневый сад и готовимся к полноценному обследованию.
— Кто вам помогает? Вы же не в одиночку этим занимаетесь?
— У нас уже сложилась активная команда людей, заинтересованных в сохранении культурного наследия. «Том Сойер Фест­ Калуга» всегда с нами, спасибо им огромное. Постоянный партнер и друг — пекарня «Пирогов» — всегда нас кормит.
Местные жители очень помогают. Хотя поначалу они отнеслись ко мне настороженно, но потом мы познакомились и подружились.
Еще я второй год прохожу обучение в Школе хранителей храмов от благотворительного фонда «Белый Ирис», при поддержке Фонда президентских грантов, там нас учат взаимодействовать с ОКН, как формировать культурную среду. А главное, специалисты Фонда сделали нам 3D­-сканирование, что очень важно для создания проекта.
 — А местная администрация?
 — Поддерживают морально.

Недавно я принял участие в стратегической сессии по туризму в Калужской области, где сказал: «Все, конечно, здорово, и мы все молодцы, но проблем много и нужна помощь». Дороги нет, водоснабжения в деревне нет. Это боль всей деревни. При том, что название «Клюксы» происходит от слова «ключи», родники и водопровод к деревне был до 1991 года. Для того чтобы приехал турист, базовая инфраструктура обязана быть априори. Борщевик — огромная проблема. Мы травим его за свои деньги не только на своем участке, но и по дороге к усадьбе. Очень хочется в этом году встретиться с губернатором, чтобы обсудить все вопросы.

 — Много вообще таких энтузиастов, как вы, кто выкупил и восстанавливает памятник культуры?
 — По области? Никого не могу сходу вспомнить. В Калуге есть примеры. А вот недавно я был в Самаре, на всероссийском слете. Оказывается таких проектов, как наш, очень много. Туда приезжают люди, которые, возможно, оптимисты, идеалисты. Мы обмениваемся опытом и верим в то, что у нас все получится. Потихоньку, шаг за шагом. И когда­-нибудь здесь будет гостевой дом с патио в саду, с неким общественным пространством, музеем и галереей, с библиотекой, может быть, мастерскими. Так я себе это представляю.
 — Можете ли вы рассчитывать на грантовую поддержку?
 — В прошлом году наш волонтер Лиза Архипова выиграла 100 тысяч в проекте «Миллион на добро», благодаря которому мы провели трехдневный образовательный кемпинг «Хранители» на усадьбе. В этом году она снова подала заявку на грант Росмолодежи, и, если выиграем, хотим приобрести небольшой жилой блок со спальными местами и туалетом. Есть люди, которые готовы сюда приезжать даже из других городов, но у нас нет ни кухни, ни ночлега, ни туалета, ни воды.
— Какие задачи ставите на ближайшее время?
 — На этот год в планах подготовить площадку и провести полное обследование здания, а то мы до сих пор не знаем, где и какой у нас фундамент, его состояние. Будут субботники, расчистка чердака, обработка древесины от жучка. Возможно, опять будет лагерь.

Еще мы открыли финансовый сбор на реставрацию двери, нужно 98 тысяч, из которых мы уже собрали 18. Обо всех новостях и планах я рассказываю в соцсетях — «ВКонтакте»,

в Дзене, кому интересно — присоединяйтесь.

 — Чем еще вам можно помочь?
 — Разными способами. Для нас сейчас важнее денег помощь руками и интеллектуальное волонтерство — помощь дизайнеров, архитекторов, историков, экономистов. Так, специалисты-­агрономы написали мне, что готовы провести омолаживающую обрезку для нашего сада. Художники — тоже интеллектуальные волонтеры. В марте на усадьбе состоялся уже четвертый пленэр. Из этих картин мы делали выставку на калужском стенде ВДНХ, сейчас она переместилась в ИКЦ. 23 июня у нас снова пройдет пленэр­фест.
В прошлом году после пленэра часть работ художники нам подарили, и мы сделали выставку прямо в усадьбе. Открыли двери, которые были закрыты 30 лет, пригласили клюксинцев. И люди пришли, рассказали нам истории и легенды про наш дом, принесли свои школьные фотографии. Выставка стала местом встречи бывших одноклассников, учеников этой школы. В этом году нам тоже обязательно нужно сделать такую выставку, чтобы объединять людей вокруг этого места.
— Для чего?
— С самим зданием мы не можем пока ничего делать. Поэтому создаем такую точку притяжения — культурную, туристическую. Чтобы люди знали, что здесь есть жизнь, что дом живет.

Василий Коняев — непрофессиональный художник. В свободное от работы время он создает очаровательные миниатюры с видами Калуги на деревянных спилах в редкой, почти забытой уже технике — пирографии.

— Василий, с чего началось ваше художественное увлечение?
— С любви к истории и родному городу. Мы с женой немного повернутые на этой теме, на старинной архитектуре. Много ездили, ходили и снимали старые дома, церкви, детали. Собрали огромный фотоархив Калуги и области с памятниками архитектуры, достопримечательностями. У нас более 30 тысяч фотографий Калуги, сделанных в разных ракурсах, в разное время суток, время года. И всегда она выглядит по-разному. Есть дома, которые «тянут», к ним возвращаешься снова и снова.
— Например?
— Гостиные ряды. Или Дом Ципулина. Наконец им занялись. А до этого сколько лет он стоял заброшенный! Обветшал весь. А таких домов в России, наверное, штуки три всего. Деревянное зодчество исчезает очень быстро. Если каменные дома как-то сохраняют, переделывают, восстанавливают. То с деревом связываться никто не хочет — это очень сложно и дорого. В свое время ещё Анатолий Артамонов, кажется, предлагал Дом Ципулина включить в туристический маршрут нашего города. И мы видим, что наконец эта идея воплощается в жизнь.
— Когда вы перешли от фото к делу?

 Шесть лет назад жена подарила мне на Новый год выжигательный аппарат. До этого я даже ни разу не держал его в руках. Помните, в детстве у многих детей были такие аппараты, но у меня не было. И я достал кусок фанеры и решил попробовать.

— Что вы изобразили?
— Первая работа была — конечно, маленький домик. Какое-то время делал панорамы города на фанере. Позже ушел от фанеры. Все-таки это искусственный материал, смотрится дешево и неинтересно. Дерево сложнее в подготовке, в использовании, в обработке, но оно настоящее. Сначала спилы я покупал, теперь готовлю сам. Вообще, за короткий период я изучил столько всего: обработку дерева, технологии, приобрел инструмент.
— Какое дерево вы используете?
— Сначала мне нравилась береза. Потом перешел на дуб. Своим оттенком он передает ощущение тепла. Покупал дуб южных пород, но он слишком идеален. А мне нужно, чтобы дерево выглядело старым, с историей. Долго подбирал лак, который не дает затемнения. Многие говорят: «Зачем так заморачиваться? Остановись, так сойдет». Нет, не сойдет. Должно быть так, как я это представляю в своей голове.
— У вас много работ, посвященных окнам. Почему?
— Окна — это магия, это свет. Это жизнь. Окно всегда притягивает взгляд. Мой особый интерес — наличники. Это памятник русской культуры, деревянного зодчества, исчезающий вид прикладного искусства.
Вообще, изначально наличник имел утилитарную функцию — закрыть щели вокруг окон, чтобы не сквозило. Но люди стремились придать неповторимость, индивидуальность своим домам.

Это было своего рода соревнование — у кого красивее и сложнее наличник, тот круче. Ведь резной наличник — это недешевое удовольствие. Не каждый мог себе позволить. Лет пять назад были в Суздале, и там мастера за один проем окна резного наличника брали примерно 20 тыс. рублей.

Понятно, что мир не стоит на месте, и сегодня есть технологии и возможности вырезать что угодно на станке. Но ручная работа всегда будет цениться высоко — потому что это самобытность, талант. У каждого мастера свой взгляд и своя рука. На Малинниках, сразу видно, один мастер делал, они идентичные. Встречаются похожие в районе ул. Подвойского, скорее всего, сделаны тем же мастером.
— А вообще калужские наличники отличаются от наличников других регионов?
— Не особо. Везде они симметричные, верх окна — небо, низ — земля. В рисунках используются языческие символы плодородия, достатка, счастья — Солнце, флористические, растительные орнаменты.

Редко, но встречаются настоящие жемчужины. В Калуге на ул. Никитина есть дом «с драконами», он один такой. Или в Боровске — слоны! Есть один наличник с птицами за Лаврентьевским монастырем. Недавно проезжал там, показалось, что в доме уже не живут. Сами понимаете, что будет дальше: продадут, снесут, и все. Очень жаль, что живое, неповторимое уходит с улиц нашего города.

— Как бы сохранить эти наличники?
— Знаю, что объединение «Том Сойер-Фест» по возможности их выкупает. Договариваются с владельцами перед сносом. Летом в парке проходила выставка наличников из их коллекции. А можно было бы создать музей с постоянной экспозицией, ещё одну точку притяжения в городе. Недавно был в Питере на выставке Васнецова, и что я увидел в конце выставки — наличник!
— Вам не приходила в голову мысль сделать авторскую экскурсию по наличникам?
— Когда-то думал об этом. Набросал даже маршрут, который начинался от Дома Яковлева, которого, увы, уже нет. Сложность в том, что районы с наличниками в Калуге очень разбросаны, пешком не обойти. Но, может быть, я еще вернусь к этому вопросу.
Вообще, мне нравится, что сейчас снова стало актуально и модно ходить в музеи, ездить на экскурсии, путешествовать по России. Мы детей всегда берем с собой. Конечно, они сначала кричат: «Мне это неинтересно и не надо». Но я знаю: это все на пользу, все это отложится в их «копилочку». Мой совет родителям: при любой возможности отправлять детей на экскурсии, хотят они или нет. Так формируются вкус, внутренняя культура, развиваются образное мышление, понимание истинных ценностей.
— А вы хотели бы иметь свой дом с окнами в наличниках?
— Конечно. У нас есть дача, но она кирпичная, по стилю не очень вяжется с наличниками. Я даже думал поставить рядом маленький деревянный домик и использовать его как площадку для экспериментов. Есть у меня идея космических наличников, такие обязательно должны быть в «колыбели космонавтики».
— Жена поддерживает ваш интерес?
— Жена у меня как раз профессиональный художник. В каком-то плане она мой ассистент, может посмотреть со стороны, дать свои замечания, к её мнению я прислушиваюсь. Хотя бывают моменты, когда я с ней не согласен и делаю по-своему.
— Что сейчас у вас в работе?
— Окна. В этих работах совмещаются и резьба, и выжигание, и моделирование. Хочу постепенно добиться филигранности резьбы. Делаю работы на заказ. Часто бывает, что людям надо срочно! Сразу говорю: срочно — это минимум три дня.
— А что вам заказывают?

Просят изобразить дома своих родителей, дедушек и бабушек. В этих домах может быть и нет ничего сверхъестественного, но они дороги людям, и надо передать атмосферу, а это самое сложное.

Каждый этап я фотографирую и отсылаю заказчику. Могут быть замечания, и я спокойно к этому отношусь. Кстати, могу сказать, что есть работы, которые в процессе изготовления мне не нравились. А через время к ним возвращаешься, смотришь — а ведь хорошо.
Еще хотелось бы организовать совместную выставку разных художников, которые изображают Калугу. Показать разный взгляд на живописные уголки нашего города.

Звезда актера калужского драматического театра Кирилла Бессонова взошла на наших глазах. сегодня он один из ведущих актеров, билеты на спектакли с его участием раскупают мгновенно, а после у служебного входа его поджидают поклонницы. Мы решили узнать, о чем мечтает артист, сыгравший Гамлета.

— Кирилл, вы ощущаете себя звездой?
 — А есть какие-то признаки этого? Я обратил внимание, что меня стали узнавать на улицах. Александр Анатольевич (Кривовичев. — Прим.ред.) иногда говорит: «Там на вас сегодня пришел зритель». И ты не о том начинаешь думать. Играть надо, а не выступать.
— Сколько лет вы в нашем театре служите?
— 13 лет. Я приехал сюда из Самары на целевой набор Театрального института им. Б. Щукина. Ни в какой другой театральный институт меня не брали. Говорили, что уже не актерский возраст. Когда я обрел понимание, чем хочу заниматься, мне уже исполнилось 23 года. К тому моменту я окончил Самарскую государственную академию культуры, отделение режиссуры концертно-зрелищных программ. Меня пригласили преподавать на кафедру. Но я хотел играть. Звонил в разные вузы, мне отвечали: нет. И когда я позвонил сюда, мне сказали: если я понравлюсь, то меня возьмут и город будет участвовать в моей судьбе. Поэтому я Калугу не могу сравнивать ни с каким другим городом. Это город, где я обрел счастье быть актером. Здесь мой зритель. Калужский театр — мой второй дом. Все, что связано с жизнью, — друзья знакомые, приятели, товарищи по оружию, учителя — они в театре. И дети мои растут в театре. И все строится вокруг театра.
— Родители поддержали вас в выборе профессии?
— Да. Всегда. Сказали: если ты считаешь, что можешь это делать хорошо, иди и делай. У меня очень талантливый брат. Он играл на кларнете, на саксофоне. Он прекрасно пародирует, лучше, чем я, мне кажется. Я тоже играл в самодеятельном оркестре на трубе. А вот в хореографический кружок меня не взяли.
— Кто ваши родители? В кого у вас актерский талант?
— Мама по образованию фельдшер-акушер. Всегда хотела быть косметологом, для этого получила медицинское образование. А папа после 8-го класса пошел на завод. После армии работал в угрозыске, дослужился до капитана, работал в инкассации. Когда мне кажется, что тяжело в жизни, я представляю своего отца, который в 15 лет зашел в цех, ему сказали: «Вот, ваша крановщица». Потому что его цех был размером с футбольное поле, а деталь, которую нужно растачивать, длиной 8 метров и весом 150 тонн, подавали краном. Причем у отца огромное творческое начало.
— В вашей профессии наверняка свои сложности?
— Ну, да, приезжает режиссер, который хочет, чтобы ты пел в спектакле. Тебе назначают уроки, репетиции. Другой режиссер говорит: ты должен танцевать или фехтовать, работать с предметом. Огромная библиотека того, что нужно каждый день повторять. Над многими ролями ты работаешь неосознанно. Прочитал какую-то пьесу, с тобой это осталось и внутри живет. Идешь по улице, видишь какого-то человека и думаешь: «А! Вот он, Соленый».
В «копилочку» — его жест или поворот какой-то. Добавляется очень много дополнительной работы. Бывают месяцы, когда фактически по 24 часа в сутки я провожу в театре. Плюс амбиции.

Хочется все уметь и делать идеально. Потому что русское слово «искусство» идет от слова «искусно» — значит, умело, детально. Детальная работа определяет мастера.

Возникают же еще задачи в голове, которые ты не сам себе ставишь. Они приходят откуда-то сверху.
— Сейчас какая у вас основная задача?
— Если приоткрывать этот вопрос: я занят своей самостоятельностью. Артист — зависимая профессия. Но мы с вами можем назвать огромное количество артистов, которые говорили: эту роль я отказался играть, взял вот эту роль. Это вопрос величины личности. Какую надо внутри себя иметь цельность, самостоятельность, чтобы знать, куда ты идешь.
— Каких из известных актеров можете назвать ориентиром для себя?
— Есть артисты, которые мне нравятся, как они открывают материал. Это, конечно, Смоктуновский, Юрский, Олег Даль, Евгений Миронов, Владимир Машков, Евгений Ткачук, Бред Питт, Леонардо Ди Каприо, Аль Пачино.
— А режиссер вам ставит задачи, дает направление, как он видит роль? Роберт Манукян объяснял, какой ваш Гамлет?
— Все сложнее. Режиссер придумывает свою трактовку спектакля. Но прежде чем прийти с этим к нам, к артистам, он думает: как это должно выглядеть? Как этот мир нарисовать? Вместе с художником-постановщиком они изобретают мир. А потом уже призывают актеров. Роберт сказал: основной мотив в «Гамлете» — борьба за власть. Он не диктовал мне, как играть. Это дело артиста.
— Вы расстраиваетесь, когда театр обвиняют в неудачах?
— А судьи кто? Мне в голову не придет про спектакль написать, что он плохой, и я не рад, что он идет в репертуаре. Потому что там: А) играет мой товарищ. И он, может, в этом спектакле сделал художественное открытие. Б) все суждения субъективны. Мы приезжаем на один фестиваль и получаем резко отрицательные оценки, приезжаем на другой с этим же спектаклем — выигрываем Гран-при. Нас хвалят и ругают за одни и те же вещи. Оскар Уальд сказал в начале «Портрета Дориана Грея»: «Воистину искусство — это отражение зрителя, а не художника. Я вижу то, на что способен сам». И В) — если у меня есть ощущение, что я могу что-то исправить, я приду и скажу режиссеру, художнику, партнеру тет-а-тет. Но я против, чтобы это выходило за рамки театра. Это наше внутреннее дело.
— А Вам какой материал хотелось бы играть?
— Я солдат. Мне дали приказ, я его выполняю. Любой материал — поле для развития. Вы не представляете, сколько мне дали сказки, где можно было пробовать и отрабатывать интересные приемы! Кстати, мы с Игорем Кумицким такое практикуем — можем вставить что-то в сцену, и он подыграет. Это так здорово, когда ты видишь, что партнер играет вместе с тобой, становится твоим проводником. Мы все друг у друга учимся, берем что-то, становимся от этого больше, богаче.
— Сложился стереотип, что в театре, наоборот, сплошь интриги и каверзы.
— Вообще, в театр все приходят за счастьем. И артисты, и зрители. Есть огромный феномен, который не все понимают.

Театр — содружество разных. Там служат люди, с которыми ты, может быть, в жизни не будешь пересекаться никогда. Но чудо в том, что театр примиряет всех. Для нас театр — и храм, и монастырь, и служба.

Те люди, которые должны были бы порвать друг друга за театром, на сцене делают вместе чудо. Я за команду. За сборную надо играть, тогда будет больше побед у всех.
— Ваша жена Евгения — тоже актриса нашего театра. Как это отражается на вашей семье?
— Это же обстоятельства нашей жизни. Женя — очень структурный, мыслящий человек, который из хаоса создает систему. Когда мне что-то сложно, я могу спросить у нее совета. Мы можем обсудить роль, какие-то рабочие моменты.
— А что она говорит, когда вы перед зеркалом произносите: «Быть или не быть?..»
— Только не у зеркала. Вообще-то так все артисты делают — ищут психоэмоциональное решение роли. Женя тоже. Она может спросить: «Ты что делаешь? Репетируешь? Молодец!» Так и живем.
— О чем мечтает актер, сыгравший Гамлета?
— Есть масса интересных ролей. Хлудов в «Беге» Булгакова. Поразительная роль, там столько всего нужно открыть. Я не знаю, каково это — быть сумасшедшим и понимать, что ты сошел с ума.
У нас есть большой проект вне драмтеатра «Внеклассная классика», который изобрел Владимир Прудников. В нем сообщество актеров делает спектакли по классическим произведениям. Светлана Александровна Никифорова поставила «Пушкин. Выстрел. Метель», «Бэлла» — по Лермонтову. Андрей Соловьев сделал постановку по рассказам Джека Лондона «Золотая лихорадка». Я поставил «Игрока» Достоевского. В общей сложности работал над этим спектаклем 1,5 года. Мы играем для детей. Но публика приходит самая разная. Афишу можно найти в нашей группе ВК. Приходите! Знаете, когда в каком-нибудь районном ДК после спектакля школьники аплодируют, подходят фотографироваться, я испытываю огромный кайф. Значит, мы чего-то стоим и делаем то, что надо.

— Алла, как началась история вашего бренда?

 — Во-первых, моя мама была швеей первой категории. Человек, который вырос в советские времена, понимает, что это значит. Благодаря маме я была самая модная девочка в школе. В седьмом классе я очень захотела джинсы, а мама отказалась их шить. Именно тогда я самостоятельно раскроила и сшила свою первую вещь. И у получилось! Все думали, что джинсы покупные. Сохранилась даже фотография, где я в них позирую. Позже мама всегда говорила: «Я очень хорошая швея. Но кроить, как Алла, не умею».

Во-вторых, когда я вышла замуж и уехала жить в военный гарнизон, там стала шить на заказ, красиво и быстро. Шила мех, кожу, любую одежду — и мужскую, и женскую.

 — Из чего? Тогда же был дефицит тканей.

 — Помню, первый комбинезон Лене сшила из какой-то японской куртки. Или однажды зашла в военторг, увидела футболки сирийские больших размеров и купила 100 штук. Перекрасила и сшила из них первую коллекцию одежды.

Потом организовала мелкое производство. Это были 1991 – 92­е годы. Брали выкройки из журнала «Бурда моден», в четверг кроили, в пятницу шили, в субботу уже везла на рынок готовую продукцию и продавала или сдавала в магазины.

Потом неожиданно я купила трикотажную фабрику на 45 рабочих мест. За копейки. Это был старый барак прямо перед нашим домом. Я ничего не знала о швейном производстве. Попросилась на Московскую трикотажную экспериментальную фабрику, чтобы мне показали, как организован производственный процесс.
И директор сказал: «Приезжай». Потом случился дефолт 1998 года, я ее продала и уехала в Москву. Но трусы нашего производства мы потом еще лет десять носили.

 — Какая захватывающая история! Вы очень смелая женщина.

 — В этом моя уникальная способность и преимущество — быстро перестраиваться. 90­е годы — сложное, сумбурное время. Тогда бандиты прессовали предпринимателей, была реальная угроза для жизни. Из-за этого я не хотела заниматься бизнесом. Но бояться было некогда. Нужно было зарабатывать.

Поэтому сегодня я оцениваю бизнес­среду как сверхблагоприятную. Кто хочет, тот работает и зарабатывает.

 — Как же вы снова вернулись к производству одежды?

 — В Москве я стала заниматься дизайном интерьеров. В отличие от производства эта область тогда мало интересовала как бандитов, так и чиновников. Наряду с этим занималась подбором одежды для клиентов, сейчас это называется стилист­шопер. У меня, если можно так выразиться, способность видеть образ человека. Тогда я поняла, что мне больше нравится не руководить, а работать с людьми. Поэтому поехала учиться на курсы по психологии, где одна девушка рассказала, что хочет создать коллекцию домашней одежды. Я еще подумала: «Надо же, какая классная идея». И эта девушка вдруг спросила: «Извините, где вы одеваетесь? Так стильно». А я носила вещи, сшитые на заказ. Она предложила мне: «Давайте, вы будете шить что-то похожее, а я буду продавать на «Садоводе». И я стала шить для «Садовода». Потом этот проект закончился, а производственная цепочка осталась. Тогда я и решила открыть собственный бренд.

 — И производство?

 — Честно говоря, я не хотела никаких производств, цехов, ответственности. Но когда ты размещаешь заказы на стороне, ты по любому вопросу ходишь к подрядчику «с протянутой рукой». Производственники меня поймут.

И я подумала: организую­-ка я временно маленький собственный цех, пока не найду подходящих подрядчиков. Сняла небольшое помещение, поставила туда стол и две машинки… Через неделю сняла ещё одно помещение и поставила еще десять машинок. Сегодня у нас производства в Москве, Калуге и Бишкеке, каждое из которых занимается своим направлением.

 — В чем главная идея LUFASHION?

 — Мы создаем интересную одежду, в которой женщина может чувствовать себя комфортно и свободно. Меня всегда привлекала необычная, стильная одежда, и я задавалась вопросами: «Почему у нас никто не шьет нормальную одежду? Почему нет оверсайза? Почему надо ехать за ней в Италию?» Теперь шьем ее сами. Мы хотим создать индивидуальный и узнаваемый стиль. Все лекала разрабатываются индивидуально нашим конструктором одежды. Я лично участвую в создании каждой модели. Стараемся, насколько возможно, использовать натуральные ткани — хлопок­поплин, штапель, трикотаж.

В нашей одежде женщина может путешествовать, работать, ходить в ресторан или в театр, рожать детей. LUFASHION дает возможность женщине в любой момент жизни чувствовать себя модной за небольшие деньги.

 — Что сегодня в ассортименте бренда?

 — Мы выпустили уже очень много моделей. Начинали с платьев. Это моя любовь и сердце нашего бренда. Постепенно стали добавлять другие категории: рубашки, брюки, костюмы, верхняя одежда. Скоро запустим линейку джинсов, планируем начать производство нижнего белья и купальников. Теперь на Wildberries уже есть целая брендзона LUFASHION, где для удобства покупателей линии одежды разделены. Мы хотим охватить все категории, чтобы в LUFASHION человек мог подобрать полную капсулу одежды для жизни.

 — В вашем бренде много моделей плюс­сайз.

 — Да, потому что вся модная индустрия настроена на маленький размер — до 46­48 — на молодежь. А женщины в размере плюс­сайз всегда обделенные. Мы шьем модную одежду до 60­го размера, у нас много моделей оверсайз. Наши костюмы с запахом — идеальные для женщин с нестандартной фигурой. Отшиваем в десяти цветах, раскупают их мгновенно.

 — Как вы справляетесь с таким объемом работы?

 — У нас семейный бизнес. С производством в Москве помогает племянница. В Калуге руководит дочь Лена. Она вообще мой вдохновитель. Когда-то я мечтала, чтобы Лена стала фотомоделью. Видите, сбылось: она лицо нашего бренда и главная модель.

 — Какие цели ставите себе на ближайшую перспективу?

 — Мы постоянно работаем над коллекцией и каждую неделю выпускаем новинки. Я могла бы идти более простым путем. Но мне интересно создавать новое. Хочу выходить на улицу и видеть много красивых, стильных, хорошо одетых людей.

еrid: Kra23ViR4

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был… Так можно начать невероятную историю о Владимире Вихлянцеве из Козельска, который построил и живет в собственной «сказке», двери которой открыты для каждого. Его усадьба «Вихляндия» — один из самых ярких и интересных объектов на туристской карте Калужской области.

— Владимир, расскажите, пожалуйста, еще раз, как началась эта история?
— Это старый дом. Я купил его в 2000 году, какое-то время не жил здесь. Построил баню — дополнительный домик, в котором нужно было оформить чугунный камин.

В парке «Три богатыря» я встретил мастера Владимира Колесникова, который там работал, и пригласил его сделать камин. Это было осенью 2010-го, а в 2011-м он уже приехал ко мне, сделал беседку, водоемы, занялись оформлением участка. А в 2012-м заложили дом.
— Заказ был именно на такой сказочный стиль?
— Мне было все равно, в каком стиле, лишь бы красиво. Мастер работал в этом стиле, и мне он тоже близок. Я не люблю правильных форм, ровных линий. Здесь не только сказки. Это и фэнтези, и природные мотивы — это свободный стиль, который не обязывает ни к чему. У Володи был рисунок-эскиз «Дом-дерево», по ходу строительства мы его немного переиграли, чтобы сделать дом функциональным и удобным для жизни.
— То есть вы предоставляете художнику полную свободу творчества?
— Ну, конечно. Художник должен творить свободно, иначе не получится ничего хорошего. Поэтому и ему со мной работать несложно, я не предъявлял никаких требований к скульптурам. Что получается — то и хорошо.
— Насколько известно, ваш компаньон скульптор Владимир Колесников с Украины. Последние события как-то повлияли на ваше сотрудничество?
— Володя из Херсонской области. Никаких принципиальных разногласий у нас не возникло. Были сложности с проездом начиная с 2020 года, в связи с этим у нас был перерыв в стройке. Но это не страшно. Я как раз передохнул, подсобрал финансы.

А в прошлом году он почти полгода работал у меня, и мы сделали очень много: новый мост от бани, заложили детское кафе, баню закончили. Это та баня, с которой все и начиналось. Мы ее реконструировали, в бетон закатали, в три этажа. Она в форме избушки, сверху будут часы, петухи, кукушки, грибы растут…

—  Строительство, тем более такого объекта — это же очень дорого.
— Не то слово. К тому же Владимир работает у меня не один. С ним трудятся две дочери, два зятя — всего пять человек.
Но я индивидуальный предприниматель, у меня ювелирный бизнес. Все свои средства вкладываю в «Вихляндию». Сейчас этот бизнес, можно сказать, погибает. Стало труднее. Поэтому мы сезон строим, сезон отдыхаем. Сколько смогу, буду продолжать строить. А потом старший сын будет продолжать это дело. Он у меня молодец, работящий парень.
— Если не секрет, кто вы по профессии?
— Докер-механизатор — по-русски говоря, портовый грузчик. После армии уехал к другу в Новороссийск и вернулся в Козельск через 15 лет. Судьба, видать, у меня такая: семь лет кидал цемент в Новороссийском порту, а теперь здесь.
— Когда вы начинали, вы думали, что это станет туристским объектом?
— Нет, не предполагалось этого. До 2014 года здесь и не было туристов. Да и сейчас зимой вообще никого, если один-два человека в день придут — хорошо. Только в новогодние каникулы приезжали гости.  А вот летом посетителей много, детей. Они разбегаются по территории, везде лазают, фотографируются.
— Не устаете от людей?
—  Бывает, возникают мысли убежать куда-нибудь и помолчать недельку. Сейчас я строю дом — простой, деревянный, с русской печкой. В лесу, куда проехать практически невозможно.  
— Вам не трудно все время жить окруженным существами и героями?
— Со временем привыкаешь и уже не замечаешь этого. Тем более здесь все функциональное. А вот когда первый раз приезжаешь сюда, удивляешься. Хотя я сам здесь живу уже десять лет, все равно периодически обнаруживаю что-то новое. Идёшь, и вдруг кто-то смотрит на тебя.
— Жутковато. Вы не освящали свой дом?
— Нет. Но у нас бывал и отец Илия, он благословил нас. И с игуменом Михаилом мы дружим. Он приезжает в гости, восхищается всегда: «Я так долго искал творческих людей. Но мне Бог не послал. А тебе Бог дал и не одного».
— Как видите развитие своего проекта?
— Время покажет. Хотелось бы проводить фестивали, музыкальные мероприятия, мы об этом говорим не первый год. У меня есть знакомый художник Игорь Папакин, который  занимается мелкой скульптурой из глины. Года два-три назад купил у него пару работ, мне они очень понравились. Теперь хочу собрать целый музей его работ. Сейчас он изготавливает по моему заказу фигуры в «пиратский уголок» с кораблем.
Есть глобальная идея соединить сказку с историей Козельска, с татаро-монгольским игом. Подать историю интересно, с юмором.

В детстве я дружил с внуком основателя козельского краеведческого музея Николая Николаевича Анисимова, много интересного осталось в памяти. И главное, мне такой мастер попался, который работает как заведенный. У Владимира столько рисунков и идей — на пять жизней хватит. Так что мы просто живем и делаем. Художник рисует на холсте, а мы лепим из бетона. Один мудрый батюшка сказал: хочешь сделать хорошо для людей, сделай для себя. Будем стараться.

Проект электронной музыки REVOLD Project в этом году достиг серьезных масштабов. На их вечеринки INTELLIGENT BEAT собирается до 500 гостей, как из Калуги, так и соседних городов — Обнинска, Тулы, Москвы, хотя команда проекта не идет по простому пути, придерживаясь концепции «интеллектуальной клубной культуры». Что это значит, рассказывает лидер проекта Дмитрий Кирин — диджей, автор и ведущий радиопрограмм о музыке.

 — Дмитрий, если можно, давайте определимся: кто такой диджей? Есть представление, что диджей — тот, кто включает музыку.
 — Есть три вида диджеев. Первый — радио-диджей. Вообще, вся эта история началась с радио, диск-жокеи в эфире ставили пластинки, крутили «диски», «жонглировали» музыкой. Второй вид — ивент-диджей, тот самый, кто делает дискотеку на мероприятиях типа свадеб.
А есть диджей — музыкант, человек, который как пишет свои композиции, так и сочетает мелодии, написанные другими исполнителями, придавая им новое звучание. Его произведения — диджей-сеты, с помощью которых он несет какую-то мысль, рассказывает историю.
 — Например?
 — Например, в марте у меня было очень рваное состояние. Но я хотел играть, понимая, что людям надо отвлечься. В том сете я смешал трек Дельфина, а точнее, его сайд-проекта «Механический пёс», который начинается словами: «Ещё вчера все было хорошо, а сегодня я чувствую, что гибну» с ремейком трека «Пусть всегда будет солнце» команды «Краса-роса» в органик-хаус стилистике. Такой посыл был зашит в сете, что сейчас все рвано и непонятно, но дальше обязательно будет солнце. Делать тусовку ради тусовки я не могу себя заставить, да и, слава богу, нет такой необходимости.
 — Но деятельность диджея ассоциируется с танцами.
 — Конечно, это стопроцентно танцевальная музыка. Но не бессмысленная и бездумная. «Диджей, поставь мой диск» — это не к нам. Когда я вижу, как люди поднимают руки, закрывают глаза под нашу музыку или подпевают, я радуюсь, это лучшая награда для меня как диджея. Ведь наша музыка не самая простая. Мы про интеллигентное и интеллектуальное звучание.
 — Хотите сказать, что и ваша аудитория особенная?
 — Да. Появилось целое комьюнити REVOLD Project. Это определенный круг людей. В нашем сообществе сейчас около 2-2,5 тысячи человек. Это много. На REVOLD Project люди приезжают из Москвы и говорят: «Мы приедем ещё, потому что у вас классная атмосфера, которой в Москве не найдёшь».
 — Дмитрий, расскажите, как давно началось ваше увлечение музыкой.
 — С музыкой я с детства. От мамы многое пошло. Она работала завклубом КГУ, и я все детство варился в студенческом творчестве и самодеятельности. В три года стучал на металлофоне песни ДДТ. Мама отдавала меня в музыкальную школу учиться играть на фортепиано, с дядей мы занимались гитарой. Но я оказался неусидчивым, мне было скучно. А вот с пультом уже стало интереснее. С 10-12 лет мы с друзьями писали треки, читали рэп, это отдельная часть моей жизни, очень интересная. Сейчас вообще не понимаю, как это было возможно.
Диджеем я стал называть себя только последний год, когда уже началось глубокое погружение в музыку и REVOLD Project. А до этого просил писать: «За атмосферу отвечает» или «Музыку ставит Дима Кирин».
 — Что означает название проекта?
 — Я никогда не афишировал эту информацию. Револьд — это имя моего дедушки. История такая: есть два человека — дедушка Волик и дедушка Эдик, которые дружили 50 лет. Их имена увековечены двумя проектами в этом городе. Дедушку Эдика прославили Окуневы в «Эдисон Проджект». А я назвал свой проект в честь своего деда.
 — А дедушка знает об этом?
 — Конечно. Он даже периодически посещает наши мероприятия, приходит послушать внуков. Он понимает, что мы его любим и это от чистых чувств.
 — Кто работает в вашей команде?
 — Нас около 12 человек. Даша — мой компаньон и движок проекта, Рома Евстигнеев, Алина Мельник, Денис Кирин и я — постоянные резиденты REVOLD Project. Наш звукорежиссер Ваня Сорокин, также в основе диджейского состава — гений, перфекционист и профессионал; то, как звучит REVOLD, целиком и полностью его заслуга.  Миша, Андрей отвечают за декор и его монтаж. Юля, хозяйка цветочной мастерской «Счастье», и Даша придумывают и реализуют всё то красивое, что вы видите, приходя к нам в гости. Илья — наш светорежиссер. Еще один Илья — наш оператор, всегда полный идей. Кстати, скоро выйдет фильм про наш проект. Часто спорим, иногда сильно, но в спорах же и рождается истина: без разговоров и споров ничего не получилось бы, все люди творческие и каждый имеет голос и мнение. У нас нет какой-то строгой иерархии.
 — Интересно почему?
 — Потому что изначально не было цели заработать. Вообще, я верю в то, что те или иные события во времени происходят не случайно. Здесь и сейчас встретились люди, которые любят музыку и хотят этим делиться.
 — А вообще можно зарабатывать на диджеинге? Насколько я знаю, вы не музыкантом работаете?
 — Вообще — можно. В Калуге — нет, или совсем немного. У меня есть разные компетенции в тех или иных сферах, например в строительстве. Я полностью курировал строительство бетонного скейт-парка на пл. Маяковского — от проектирования до реализации. Спасибо Андрею Нефедову и компании «ПремиумСтрой» за финансирование проекта, для города это было крайне важно. Занимаюсь разработкой проектной документации, технических условий подключения электричества, газа и других коммуникаций. Все направления моей деятельности — равнозначные части моей жизни, ни к чему не отношусь как к работе.
 — Вот, вроде бы серьезный человек.
 — Музыку я тоже считаю серьезным делом. В моей медиатеке почти 10,5 тысячи треков. Медиатека, с которой я играю сет, — около 500 заранее выбранных композиций, собранных по крупицам. Они не просто так туда попали. Все треки проходят сквозь меня. Поиск музыки — это как удовольствие, так и труд. Нужно ее проанализировать, воспринять, почувствовать, понять, как поделиться, чтобы раскрыть то, что ты чувствуешь и что в нее вкладываешь.
Вообще, у нас довольно узкий музыкальный коридор. В стране и мире огромное количество прекрасных артистов, как старых, так и новых, которые делают классную музыку. Музыка живет и развивается, но люди не встречаются с ней. Эстраду мы опустим. Изначально моей целью и было делиться и показывать людям музыку, ее многогранность, ее объем и силу вызывать эмоции.
 

— Вы вообще поп-музыку не признаёте?
 — Есть интересные интеграции эстрадных треков в диджей-сеты. Допустим, мой брат Денис вставлял хит ABBA в подборку tech-house, классно получилось! Недавно я был в «Бланке» — это площадка, где часто играют разные проекты в Москве. Кстати, как-то был на сете Хакамады, интересный у нее вкус. Так там диджей играл tech-house и впаял в композицию Ветлицкую — как ни странно, это было лаконично. Так сделать трудно: тонкая грань между тем, чтобы сделать это стильно и скатиться в поп-звучание, даже не в поп, а в эстраду.
 — У вас есть любимый стиль, бит? И вообще, что для вас важнее – ритм или мелодия?
 — Для меня важнее мелодия, конечно. Мой бит — от 117 до 128 ударов в минуту, комфортных для биения сердца.
 — А не много это?
 — Когда танцуешь — ок, да и вообще, если вслушаться, много эстрадных композиций в битрейте много выше этого.

 — Как происходит рождение сетов? Это происходит в реальном времени?
 — Я часто работаю нативно. Создаю сет-лист, а потом уже импровизирую. То есть я хорошо знаю, какая у меня сегодня идея, что я чувствую, что хочу сказать и что нужно дать людям в тот или иной момент. Очень важно заглянуть человеку в глаза. Технику можно прокачать, научиться нажимать кнопки и накладывать треки друг на друга. А вот собрать людей и держать их в своей истории, в своем стиле, дарить правильную эмоцию — может далеко не каждый.
 — Много ли времени вы посвящаете диджеингу?
 — Это происходит тогда, когда я хочу. Я сделал дома студию, поставил качественные мониторы и пульт, в любой момент могу поиграть. Зачастую мы собираемся вечером с друзьями, разговариваем, слушаем музыку. К музыке надо быть открытым. Иметь для этого настроение и внутренние ресурсы. Поэтому, когда нет настроения, лучше побыть в тишине или послушать что-то любимое, не новое.
 — Какую роль играет город в вашей жизни?
 — Да, я люблю Нью-Йорк, Иерусалим, Гоа — за их безумную энергетику. Калуга — это мой дом, место, в котором я свой. Это чувство мне дают люди: мои друзья, родные, знакомые. Кстати, у нас в городе очень много людей, которые делают большие интересные трудные проекты, совсем непровинциальные. Я с удовольствием базировался бы в Калуге и путешествовал, играл музыку по всему миру.
 — Каких вершин хотите достигнуть?
 — Моя мечта — делать свою музыку и делиться ею с людьми. Не важно, собирать стадионы или небольшие клубы. Хочется быть услышанным, понятым, ну и, конечно, признанным. Было бы круто, если бы удалось записать себя в анналы электронной музыки, ну или хотя бы в анналы электронной тусовки нашего города, хотя, кажется, это уже произошло. Хочу быть человеком. Всё.

Региональные модные дизайнеры успешно конкурируют с федеральными и иностранными брендами. Им удаётся выигрывать не только за счёт цен, но также стиля и фактур. Калужский бренд SIDEM всего за два года приобрел лояльную аудиторию, обзавелся шоурумом в центре Калуги и стал известен далеко за пределами родного города. Его основательница Карина Сорокина выбирает для своих вещей яркие цвета, соблазнительные линии и идеальную посадку. Узнали у основательницы проекта, как с нуля создать собственное производство, почему русские женщины самые красивые, а маркетплейсы подходят не всем.

— Карина, расскажите, пожалуйста, как родилась идея создания бренда одежды?
— История банальная. У меня была проблема «нечего надеть». Особенно это касалось каких-то мероприятий — нарядов на день рождения или на свадьбу. Я просто не могла ничего купить, даже в Москве. Начала потихоньку шить для себя: придумывала модели, покупала ткани и отдавала портнихе.

— Когда вы начали работать на заказ?
— В пандемию. В тот самый тяжелый период, когда все сидели на карантине. Поначалу шили только платья. Было сложно: на производство нужны деньги. Я начинала с 50 тысяч рублей. Понемногу закупала ткань, отшивали по 15 штук, и привозила их домой. Создала страницу SIDEM в соцсети. У меня было ноль подписчиков, когда на следующий день пришел первый заказ. Я ответила девушке, что могу привезти ей платье на дом. Помню, приехала, она взяла платье, ушла в комнату мерить и через минуту вышла со словами: «Я беру. Мне очень нравится». На следующий день поступил второй заказ… Бренд стал развиваться сам. Не могу сказать, что я прикладывала большие усилия для его продвижения. У нас город маленький, сарафанное радио работало.
— Что значит SIDEM?
— Это слово я придумала сама, оно ничего не значит. Мне нравилось слово si — на испанском «да». Хотелось его использовать со смыслом: «Скажи себе «да». Произвольно стала миксовать этот слог с другими, дня два подбирала — и получилось SIDEM.
— Вас не напугал старт в пандемию?
— Было страшно за других предпринимателей. А мне на тот момент терять было еще нечего. Такой период — лучшее время для старта и чего-то нового, я это так воспринимаю. Рынок пустел, значит, можно его занять. Это логично. То же самое происходит и сейчас.
— Как вы можете обозначить стиль SIDEM? Почему вы шьете такую одежду?
— Стиль SIDEM — женственный, элегантный, сдержанный, но с ноткой соблазнительности и сексуальности. Почему? Потому что я сама такую люблю. Это то, чего сегодня не хватает современной моде.

Сейчас в европейской моде происходит упрощение, полностью уходят от понятия «гендер», одежда унисекс, оверсайз. Но у нас это никогда не приживется. Есть российский менталитет. Как бы сложно ни было в жизни, наши женщины всегда стремятся хорошо выглядеть.

Несмотря ни на что, у нее всегда маникюр, реснички. Наша женщина любит хорошо одеваться. Понятно, что в обычной жизни мы носим удобный оверсайз, пастельные цвета. Но бывают моменты, когда женщина хочет выглядеть сногсшибательно! Ей нужна одежда, в которой она будет производить впечатление и получать удовольствие от себя, от того, что она — красивая женщина. А мы просто подчеркиваем эту красоту нашими элегантными и женственными образами.
Кроме идеальных платьев, мы шьем костюмы и стараемся освоить нишу одежды на каждый день, чтобы она была красивая и удобная.
— На какую внешность вы ориентируетесь?
— Я делаю широкую цветовую палитру. Использую благородные насыщенные оттенки — глубокий бордо, глубокий изумруд — универсальные цвета, которые пойдут и для ярких рыжих девушек, и для блондинок, и для жгучих брюнеток. Нашим покупательницам это очень нравится. Когда они заходят к нам, у них загораются глаза.

Мы прикладываем усилия к тому, чтобы каждое изделие было представлено в разной цветовой палитре, и в этом наше большое преимущество. Кроме того, благодаря собственному производству мы можем сделать подгонку изделия по фигуре — ушить, подшить длину.
— Бывают ли у вас ошибки?
— Конечно. Так получилось с терракотовым цветом, который, как оказалось, идет далеко не всем. Но у меня нет образования дизайнера, всему учусь на практике. И, как мне кажется, неплохо. Чаще всего интуиция и вкус меня не подводят в плане создания изделий. Бывают даже случайные удачи. У нас в коллекции есть белые платья, которые вдруг стали свадебными, мы этого не планировали. Даже не знаю, сколько мы их продали невестам, — много.
— Где можно приобрести вашу одежду?
— У нас открылся шоурум в самом центре Калуги — у памятника С. М. Кирову. Также мы отправляем заказы почтой в любые города.
— Можно ли найти SIDEM на маркетплейсах, таких как «Вайлдберрис»?
— «Вайлдберрис» — очень спорная на самом деле тема. Почему? Потому что за одеждой не следят. При примерке ее могут испачкать, порвать. А у нас каждое изделие — это ручной труд. Мы за нее переживаем. Может быть, мы создадим ограниченный ассортимент для маркетплейсов. Например, костюмы без облегания.
— А вы еще и как главная модель выступаете в собственной марке.
— Да, у меня параметры удачные в этом плане: смешанный тип внешности — от природы светлые глаза, но темный цвет волос. Плюс несколько лет я работала в модельном агентстве, и это, кстати, тоже стало одной из причин, по которой я пошла в сферу моды. Все, что происходит в нашей жизни, к чему-то ведет. Модельный опыт был колоссальным для меня в плане становления личности, в плане любви к себе и того, как нужно правильно одеваться. У нас было до 20 показов в год, мы действительно много где были и видели. И это, конечно, прививает вкус, определенный стиль.

— Вы не думали вывести SIDEM на подиум — поучаствовать в модных показах как дизайнер?
— Да, это интересно. Даже составила себе напоминание, чтобы в марте отправить заявку на Moscow Fashion Week. Конечно, есть такой момент: мода на подиуме и в жизни — это совсем разная стилистика одежды. Поэтому не строю иллюзий. Наша одежда на подиуме не будет эффектно смотреться. Она красивая в жизни.
— Где вы покупаете такие хорошие ткани?
— В Москве есть самый большой текстильный рынок, где закупаются как производители крупных известных брендов, так и владельцы небольших предприятий, такие как SIDEM. Там представлены ткани из разных стран: Италия, Китай, Индия, Испания. Я очень люблю его атмосферу. Приезжаешь за одним, а уезжаешь с другим, потому что идеи рождаются прямо там.
— Может ли Россия остаться без импортных тканей?
— Нет-нет, такого не будет. Сейчас XXI век, закрыть страну, как раньше, уже никто не сможет. Пусть дороже, другими путями, но мы все равно получим ткани.
— Как вы справляетесь с таким объемом работы?
— Мне очень везет на людей, которые меня окружают. У нас хороший, дружный коллектив, честное, адекватное отношение друг к другу. И я хочу, чтобы вся моя команда, даже став большой, оставалась семьей. Потому что на работе мы проводим времени больше, чем дома. Главная моя швея — потрясающая женщина Нила Павловна. Она и конструктор, и дизайнер, и швея. Мне ее Бог послал. В нашем деле самое главное и сложное — найти человека, который будет вести цех, чтобы вы друг друга понимали с полуслова. Мне зачастую не надо даже делать эскиз, достаточно описать словами, и она уже поняла, что я имею в виду. Нила Павловна во всем меня поддерживает и переживает за меня, как за родную. Говорит: «Я получаю огромное удовольствие от того, что создаю красивое».
— А близкие вас поддерживают?
— Конечно. Если возникают какие-то спорные вопросы, советуюсь с мамой, с близкой подругой. Мой муж не остается в стороне, поддерживает и помогает мне. Ездит со мной на закупки, помогает с выбором, дает свой мужской взгляд, и это очень важно. Ему нравится все, что я делаю. Женщина, что бы ни говорила, не всесильна. Когда рядом со мной появился мужчина, я стала чувствовать себя намного увереннее. Мне уже нестрашно.
— Что у вас в планах на ближайшее время?
— Мне хочется добавить в нашу капсулу пальто и трикотаж — свитера, джемперы, кардиганы. Все-таки большую часть времени у нас холодно. И хочется освоить этот сегмент.
В планах масштабирование бренда — создание сети небольших магазинов в разных городах страны. Мы не планируем делать из SIDEM масс-маркет и какое-то огромное производство, потому что для нас главное — сохранить качество. Моя цель — чтобы о нашем калужском бренде SIDEM знала вся Россия.

Эта невероятная история о том, как столичный дизайнер Женя Жданова покупала дачный дом, а приобрела новую судьбу. Благодаря этому Таруса обрела новую достопримечательность — дом и сад Николая Петровича Ракицкого. Мы побывали там в числе первых гостей, познакомились с его очаровательной хозяйкой и захотели остаться.

— Евгения, расскажите, как получилось, что вы стали владелицей исторического объекта?
 — Все произошло случайно. У моей мамы в Тарусе дача. В 2020 году мы с детьми приехали сюда пережить карантин. Прожили здесь больше двух месяцев, и я решила купить собственное жилье. Зашла на сайт по продаже недвижимости и увидела абсолютно невнятную фотографию изразцов печи. Мой профессиональный опыт подсказал мне, что это что-то интересное. Я нашла в интернете информацию про этот объект и уже через 15 минут знала, что это за жемчужина.
В момент покупки я еще не понимала, во что это выльется. А когда приехала и увидела все воочию, стало ясно, что это история другого уровня, нежели дом для себя, и судьба у этого объекта должна быть другой.
 — С этого момента и ваша жизнь изменилась?
 — Я словно попала в другое измерение. Для меня это стало удивительной возможностью быть проводником между прошлым и будущим, показать людям наследие, которое незаслуженно забыто. А для этого пришлось частный дом превратить в общественное пространство.
 — Вы были готовы к такому повороту?
 — В этом даже есть какая-то ирония судьбы. Думаю, кроме меня, наверное, этот дом никто не смог бы спасти. Вы удивитесь, но мое первое образование — Московская медицинская академия имени Сеченова, фармацевтический факультет. Я прошла курс фармакогнозии и знаю все лекарственные растения. Потом я построила карьеру дизайнера. И сейчас обе мои профессии здесь нашли свое применение.
 — Евгения, расскажите, пожалуйста, кто для вас Ракицкий?
 — Николай Петрович Ракицкий — эрудит, ученый, подвижник, человек с огромным сердцем, хранитель, коллекционер. Он приехал в Тарусу в 1926 году. На окраине города построил дом для себя и своей любимой жены Софьи Федорченко и создал уникальный сад-дендрарий, где собирал и выращивал растения, не типичные для средней полосы России.
Кроме того, Ракицкий был большим эстетом, человеком с высокой степенью насмотренности, у него был прекрасный архитектурный взгляд. Не зря он много лет прожил в Европе. В 1914 году он окончил Баварскую сельскохозяйственную академию, потом проходил практику во Франции, Швейцарии, изучал историю искусств в Италии. Этот человек видел столько красоты, которая нашла свое воплощение здесь, в Тарусе.
Он прекрасно понимал, что интерьер должен быть связан с экстерьером — с тем, что за окном. Наши ландшафтные архитекторы, которые подключились к нашему проекту, сразу это увидели.
 — Вы пригласили специалистов для восстановления сада?
 — Конечно. Мне очень повезло, что проект восстановления и авторский надзор совершенно безвозмездно согласилось выполнить великое ландшафтное бюро «Мох». Их проекты вы можете увидеть в Петербурге, в Новой Голландии. Там есть сад трав. Они делали «Сад тишины» в музее «Гараж» в Москве, «Сад Диор» в Столешниковом переулке. Это невероятного уровня специалисты. Они расшифровывают ДНК места и создают такой сад, который четко отвечает пространству. Наша общая задача — сохранить сад Ракицкого и дополнить его, не нарушив очарования.
 — На основе чего вы восстанавливаете дом и сад?
 — Мне передали фотоальбом 1958 года, из которого мы извлекли много важной информации. Например, вот красавец Николай Петрович Ракицкий в белой шляпе, в белом кителе на фоне белых флоксов и дома с белыми окошками. У него было продумано все. Или фото, где он стоит со своей женой Софьей Федорченко на фоне огромного лохматого дерева. По записям мы установили, что это ель Энгельмана. К сожалению, она не сохранилась. Глядя на фотографии, читая письма, мы смогли понять концепцию сада и сделать проект его восстановления и реновации.
— Какова его идея?
 — Сад в будущем станет культурным пространством. Здесь будет летний театр, будут проходить концерты, выставки, чтения. К концу этого сезона мы проведем работы, которые финансируются из гранта Фонда культурных инициатив, — заменим забор и создадим уличную арт-галерею. Заложим первую часть системы автополива, купим светильники для подсветки мемориальных растений, дорожек и газона, уже посажены деревья-крупномеры, цветы.
 — Столь масштабный проект требует огромного количество сил и средств.
 — Конечно, в одиночку я не смогла бы это осуществить. Проект реализуется при поддержке Президентского фонда культурных инициатив. Нас очень нежно и бережно поддерживают администрации Калужской области и Тарусского района, Агентство по развитию туризма Калужской области. Заместитель губернатора Калужской области Владимир Потемкин принимает деятельное участие в судьбе Дома Ракицкого. Сюда приезжают студенты и преподаватели Калужского филиала Академии имени Тимирязева, которые помогают нам с садом.
Сад Ракицкого всегда вдохновлял поэтов, писателей, музыкантов, художников. Я обратилась к нашим тарусским художникам с предложением возродить эту традицию, и так приятно, что они живо откликнулись на эту идею. Знаменитый скульптор Марко Бравура сделает поилку для птиц, на уличной веранде появился абажур, украшенный тарусской вышивкой и стол из мозаики, созданный мастерами компании «МЭЙД». За этим столом все лето будут проходить творческие мастерские. Расписание экскурсий, лекций и мастер-классов можно узнать на нашем сайте tarusagarden.ru.
 — Кроме сада, у вас еще потрясающе красивый дом.
 — Над ним тоже пришлось изрядно потрудиться. Дом много лет был заброшен. Очень повезло, что побелка спасла его от жучков. Мы постарались сохранить его в аутентичном состоянии. Все, что вы видите, — вся утварь и предметы быта — принадлежало семье Ракицкого. И немного моего. Здесь и «цветаевское» кресло, которое Николай Петрович купил, когда рушили дачу Цветаевых. Центр дома — русская красавица-печь с потрясающими изразцами, которые мы привели в порядок. Наследница передала мне два чемодана с кружевом. Целый год мы со специалистами занимались его реставрацией, и теперь вы их видите на окнах, на накидках. Уцелевший кусок скатерти оформили в паспорту и разместили на стене.
 — Судя по огромному количеству сковородок, противней, горшочков, в этом доме много готовили?
 — Ракицкий в 20-е годы возглавлял комиссию по борьбе с голодом. И кроме книг по озеленению написал книгу об обработке плодов и овощей в домашних условиях. Он учил людей выживать и готовить еду из всего, что растет под ногами, и использовать принцип безотходного производства. В будущем мы хотим выстроить гастрономическую кулинарную историю на основе его рецептов и открыть ботанический ресторан.
 — Евгения, вы проделали большую работу и превратили Дом Ракицкого в музей. Где же вы теперь будете отдыхать?
 — Моя жизнь идет в нескольких плоскостях. Здесь я полностью координирую работы по восстановлению сада, экскурсии. Мои рабочие проекты в столице. Нужно зарабатывать деньги. Да, это красивая культурно-просветительская, образовательная история. Но абсолютно убыточная. Средства, собранные за экскурсии, направляются на восстановление сада. Иногда мы собираемся здесь с друзьями, пьем чай, поем, читаем стихи… Этот домик меня научил нескольким важным вещам. Во-первых: для счастья не нужны сотни квадратных метров. Вот они, 55 квадратных метров, которые делают людей абсолютно счастливыми. И второе — любая жизнь буквально завтра станет историей. Нужно наслаждаться мгновениями, которые происходят здесь и сейчас.

Елена Коптева — известный калужский фотограф, владелица студии флористики, популярный блогер, мама двоих детей — день за днем идет вперед и создает свою историю. Кажется, она успевает все — развивать три бизнеса, заниматься спортом, быть все время в режиме онлайн, воспитывать детей и быть счастливой. Как ей это удается? Елена утверждает, что быть счастливой — это осознанный выбор.

— Елена, у вас так много ипостасей. А как вы сами определяете себя? Кто вы?
 — На самом деле все это — я. Каждый человек многогранен. Мы не можем быть чем-то или кем-то одним. Любая женщина совмещает и материнство, и работу, и творчество, и отношения с друзьями, родителями. Много ролей, в которых человек проявляет себя.
 — Хорошо. Тогда какое свое дело вы считаете основным?
 — Всей душой я, конечно, в фотографии. С нее все и началось.

Как бы ни сложилась моя судьба дальше, стану ли я членом правительства или буду домохозяйкой, фотография всегда останется со мной.

Получаю огромное удовольствие от того, что помогаю людям раскрыться. У меня большой опыт фотопозирования, я знаю ракурсы, композицию, свет, чувствую людей и умею достать из человека то, что он в себе не видит.
Психологи часто советуют: найди картинку, на кого ты хочешь быть похож, и стремись к ней. Я даю людям идеальную картинку их самих и говорю: «Это ты и есть. Ты такой». Здорово наблюдать, как изнутри человека проявляется его ценность. А что такое ценность? Это уверенность, это смелость поступков, это честность с собой, выбирать для себя лучшее, не идти на компромисс. Все важное строится из ценности самого себя. Считаю, что это и есть высший пилотаж в искусстве. Когда мы с учениками разбираем лучшие фотоработы мира, чаще всего не сразу понятно, почему они так высоко ценятся. Потому что в них все глубже то, что видно на первый взгляд. И то, что я делаю, это глубже, чем просто портрет человека.
 — А что тогда блогерство для вас?
 — Блогерство — это открытость миру, один из инструментов проработки доверия. Это история личного бренда. Любому профессионалу не помешает развитый личный бренд. Когда мы подкрепляем свой успех, свои труды еще и с этой стороны, получаем профит в виде новой аудитории, новых партнеров и новых денег. Это приятный бонус к профессиональным достижениям, как минимум.
— Наверное, это не всем подходит. Не каждый человек может быть настолько открытым.
 — Все мы приходим в этот мир с определенным набором качеств для того, чтобы то, что несильно
проявлено, раскрыть, вырастить, развить и улучшить. Например, у меня одним из самых больших страхов было публичное выступление. Когда меня как эксперта начали приглашать с выступлениями, первое время я хотела провалиться под сцену. И если бы я не пошла в этот страх, то не стала бы успешным спикером. Хотя мне не дано это от природы. До сих пор я оттачиваю этот навык, провожу прямые эфиры, записываю видеокурсы — увеличиваю, так сказать, налет часов.  
— Как удается удерживать внимание многотысячной аудитории?
 — Люди идут за теми, чьи ход мысли, жизненные принципы, взгляды им откликаются. Нужно быть честной со своей аудиторией. Невозможно изобразить радость, каким бы классным актером ты ни был. Никто не поверит. Нужно быть собой. Я показываю экологичное проживание своей жизни через свои ценности — через добро, любовь, духовность. Мне приятно, когда по моему примеру люди начинают перестраивать свою жизнь, делать зарядку, получать знания, стремиться к высоким целям.
 — А в одной детской песенке поется: «Хорошими делами прославиться нельзя».
 — Да, большинство людей любят «мясо». Какая у нас самая популярная группа в соцсетях в Калуге? А все объясняется просто, вспомним Пирамиду Маслоу. 80% людей живут, просто закрывая свои потребности — «поесть-поспать», о каком развитии идет речь? Чем более человек образован, тем выше во всех смыслах его потребности и устремления. Когда ты несешь это в мир — и мир  меняется.
 — Расскажите, пожалуйста, о вашем реальном бизнесе — салоне цветов.
 — Очень непростой бизнес. Флористика — это скоропортящийся товар не первой необходимости. Первые два года я жила в студии. Приезжала раньше всех и уезжала позже всех, чтобы выстроить этот бизнес. Теперь уже мое отсутствие никак не влияет на работу, все работает без меня. Я занимаюсь стратегией, принимаю важные решения, и мое слово всегда последнее.
 — Что для вас является самым сложным в роли руководителя?
 — Самое сложное — это постоянный контроль, регулярные планерки, как на заводах. Может быть, я не типичный руководитель, но мне больше нравится работать на доверии. Если бизнес успешный, если люди работают, если проекты получаются, значит, всё правильно. Я не хотела бы, чтобы люди меня боялись. Когда прихожу в студию, все радуются, надеюсь, искренне.
 — Что посоветуете начинающим предпринимателям?
 — Слушать себя. И делать то, к чему влечет. Мне всегда нравилось рисовать и фотографировать. Но у меня не было фотокамеры, а у моих родителей не было возможности ее купить. Когда я училась в последних классах школы, моему молодому человеку папа-летчик привез из-за границы фотоаппарат. И тот фотоаппарат парень дал мне. Я этим фотоаппаратом снимала с упоением и фанатизмом.
После школы я окончила Бауманский университет. После института сначала поработала в пенсионном фонде получила грамоту как лучший сотрудник, потом устроилась в банк, откуда ушла в декретный отпуск. И поняла, что это лучшее время и возможность попробовать себя в фотографии. Из декрета я уже не вернулась.
 — Близкие люди вас поддержали?
 — Многим мое решение было непонятно. «Какая фотография? Зачем? Есть хорошая работа, есть банк, зарплата. Мы не знаем ни одного фотографа, который добился бы каких-то выдающихся успехов». На самом деле много лет меня никто не поддерживал. Когда меня спрашивают про секрет успеха, я отвечаю: просто очень много работала.
 — В чем вы видите свою задачу?
 — Я всегда про эстетику, про красоту. Уже более 10 лет провожу бесплатные мастер-классы для молодоженов. Для чего? Чтобы повысить уровень свадебной культуры в нашем городе. Чтобы не снимать выкуп в подъездах, гостей лицом в салате. Сегодня большинство уже не делают выкуп, это стало моветоном. Но на это потребовалось больше 10 лет и миллион сопротивлений. Зачем я провожу свои полезные вечеринки? Я показываю: мероприятия могут быть такими — красивыми, эстетичными, даже если они деловые.

Следующий полезный завтрак состоится 17 апреля в отеле Four Points By Sheraton Kaluga
Dress Code: Малиновый. Подробности по телефону +7(910) 918 66 13

 — Вы производите впечатление супермена. Устаете когда-нибудь?
 — Нет. Во всех проявлениях своей жизни я вижу сигналы вселенной. Вот в прошлом году у меня случился перелом ноги, и я посмотрела на это как на знак. Поняла, что мне нужно замедлиться, отдохнуть, больше делегировать, прочувствовать себя максимально, научиться принимать помощь мужчин, побыть в женской энергии — дома, с детьми. Потому что обычно я очень много работаю, часто делаю то, что мне самой неудобно или даже когда плохо себя чувствую. Последнее время стараюсь чаще слушать себя: чего я сама хочу, что откликается во мне.
 — Что является для вас главным стимулом двигаться вперед, активно развиваться?
 Меня не нужно мотивировать быть лучше, сильнее. Улучшая себя, я повышаю свои компетенции и возможности. Это мой выбор, и я знаю, что он влияет на мое завтра. Такой выбор есть у каждого человека.

Многие говорят: «У тебя такие чудесные дети, дочь такая умница — идет на золотую медаль, планирует поступать в МГУ! Как воспитать таких детей?» Я отвечаю: не надо никого воспитывать, начните с себя. Все истины стары, как мир.
 — Елена, дайте, пожалуйста, совет, как жить в наши тревожные времена?
 — Самые лучшие инвестиции во все времена — в свое здоровье, физическое и ментальное, в образование, в отношения с близкими людьми. Это то главное, что поможет пережить любые трудности.

Директор Центра им. Вс. Мейерхольда, театральный критик, педагог Елена Ковальская — один из инициаторов большого гастрольного проекта «Поехали», который был придуман для поддержки негосударственных российских театров в период пандемии. Благодаря Фонду Президентских грантов Калуга увидела 14 спектаклей лучших современных театров из Москвы, Казани, Нижнего Новгорода, а калужский центр PRO ART’S показал свои постановки в этих городах.  Мы поговорили с Еленой о современном театре и о том, нужно ли его понимать, чтобы полюбить.

– Елена, объясните, пожалуйста, в трех словах, что такое современный театр?
– Это аттракцион, ситуация, событие, которые происходят с тобой. Их смысл рождается между зрителем и создателем.

Драматический театр всегда будет оставаться искусством и технологией. А современный театр воспринимается чувственно. Он не нуждается в подготовке, его зритель более широкий. Воспринимать его надо непосредственно, как секс, — просто переживать.

– Это так непривычно…
– На самом деле этот процесс начался в начале XX века историческим авангардом, который и подорвал привилегию профессионалов на то, чтобы делать театр. Самый удивительный спектакль был «Взятие Зимнего» 1920 года. Поскольку взятие Зимнего происходило как-то коряво, у него было мало свидетелей, то к третьей годовщине революции Николаю Евреинову, режиссеру, который исповедовал принцип театра как жизнетворчество, предложили сделать «настоящее» взятие Зимнего. Он собрал 3,5 тысячи волонтеров, матросов, солдат, артистов и пять тысяч зрителей, и было сыграно «Взятие Зимнего». Если вы станете искать хронику или фотографии, то вы найдете фотографии спектакля, который подменил собой реальность. Вот это и есть интенция театра авангардного — быть, а не изображать, быть реальностью.
– Не знаю, как в столице, у нас часть людей, которые придут на такой спектакль, скажут: разве это театр?!
– У нас еще немало тех, кто думает, что театр — это дом с колоннами, где играют пьесы, активные люди — на сцене, пассивные — в зале. Но нужно ли кому-то доказывать, что театр — это все и ничто, везде и нигде.
Например, спектакль-сторителлинг «Калуга. Театральная». Или аудиоспектакль «Любовные письма» Pop-up театра в Санкт-Петербурге. Ты просто скачиваешь приложение с картой города, на которой отмечены точки. Когда подходишь к одной из них, включается речь, которая читает письма людей своим близким: Хармс, Мандельштам, Пушкин.
И ты начинаешь видеть город по-другому, начинаешь чувствовать, какой нежностью и любовью он пропитан. Любой человек бесплатно может закачать туда свои любовные письма, и его история встанет рядом с историей Кшесинской и Николая Второго. Если ты через этот опыт прошел, тебе плевать, называется это театром или нет. Границы театра —  в сознании самого зрителя. У театра нет границ и не было. То, что мы называем театром, — это короткая история в культуре от эпохи Возрождения до начала XX века. 350 лет этому театру, который мы считаем традиционным. А самому театральному искусству гораздо больше. Он всяким был.
– Вы сказали как-то в интервью, что российский театр прекрасен, но чрезвычайно однообразен, поскольку собирается на конвейере репертуарной модели. Вы считаете, что такой театр не нужен вообще?
– Нет, нет, что вы, нужен. Он умеет делать классные вещи. Нам досталась в наследство огромная театральная индустрия. И она не так дорого обходится, ракеты дороже. Что он умеет делать?
Умеет создавать великие иллюзии, в которых человек может свой опыт сравнить с опытом других людей, других исторических эпох и позволить себе быть шире, глубже. Такой тренинг чувств, ролевых моделей, через не очень травматичные переживания.
Еще театр дарит чувство локтя. Когда мы сидим рядом в зале и переживаем общие чувства. А если в городе ничто другое нас не примиряет, не сближает друг с другом, кроме театра, это очень важно.
Театр еще и хороший социальный ритуал. Куда еще можно пойти в красивом платье на каблуках, побыть среди своих? Мне кажется, эта оппозиция между современным театром и классическим очень вредит и тому, и другому. Круто, что мы живем во время большого разнообразия, и нужно это любить.
– А вы часто ходите в театр на премьеры?
– Меньше, чем хотела бы. Но было время, когда я была театральным обозревателем в журнале «Афиша» и ходила в театр пять раз в неделю 13 лет подряд. Плюс четыре раза была экспертом «Золотой маски» — это четыре похода в театр в неделю и четыре поездки по стране в месяц.
– Много ли нажили себе за это время врагов?
– Нет, не нажила, наверное, я была добрым критиком. Есть критики — «санитары леса», которые выводят на чистую воду. Я же не верю, что люди делают ужасные вещи специально. Я медиатор — посредник между театром и людьми. Переводчик. Я писала о спектаклях, на которые людям стоит пойти. Мне хотелось быть агитатором современной пьесы.
– А вы позволяете себе уходить со спектакля?
– Да. Но такое редко бывает.
– Как вы себе это внутренне разрешаете, что говорите?
– Я говорю, что поняла прием, очевидно, он не изменится. Если бы я покупала билеты, меня вообще ничто не остановило бы. Это как не доесть невкусный обед. Люди платят за театр дважды: один раз через налоги, на которые содержатся театры, а второй раз — за билет. Это довольно много в сумме. Поэтому имеют право уйти в антракте.
– Вы идете вразрез со всеми театральными деятелями, которые считают, что зритель — для театра, а не театр — для зрителя.
– Это проистекает из того мнения, что люди, которые делают театр, лучше, чем все остальные. Такое отношение вообще ничем не подкреплено. Да, зритель, может быть, не искушен в театре, но он не глупый. Он может быть крутой профессионал — врач, например. У него есть свой жизненный опыт. Ты просто не нашел путь к его сердцу, душе, разуму.
Человек сидел и думал: «Зачем я трачу здесь свое время? Мог бы с ребенком поиграть, к матери заехать, с друзьями встретиться, погулять». Значит, театр должен быть лучше, давать опыт, который человек нигде не может получить.
– То есть вы понимаете людей, которые не ходят в театр вообще?
– Отношусь к ним с большим пониманием.

Всего 4% населения страны ходят в театр. Большинство людей в театры не ходят. Или бывают раз-два в жизни. Но это проблема и задача театра, а не людей. Не надо приучать людей к театру — приучают детей к горшку. Надо делать театр, который будет интересен, отвечать запросам и потребностям людей.
– Посоветуйте, как начать знакомство детей с театром?
– С развития у ребенка эмпатии. Учить общаться с детьми, любить собак, кошек. Тогда ребенок сможет больше что-то увидеть, сопереживать в драматическом театре.
– Вы как-то сказали, что задача центра Мейерхольда — создать театр без звезд. Почему?
– Есть прагматическая цель — быть уникальными. В Москве только государственных — около 90 театров. Мы решили, что будем театром негосударственных компаний, в которых пока нет звезд. Звезда — просто яркая фигура, харизма которой завораживает и притягивает. Мы же хотим, чтобы зрители переживали опыт, в реальности небывалый, а не встречу со звездами. Есть масса театральных методов порождать присутствие и примагничивать зрительский глаз и внимание.
В центре Мейерхольда есть несколько инклюзивных коллективов, один из них называется «Круг» — это компания, которая работает театральными средствами с людьми с ментальной инвалидностью. Они работают в технике контактной импровизации. И это абсолютно магнетические действия: ты видишь, как на сцене люди совместно превращаются в одно большое социальное тело и поддерживают друг друга. И ты думаешь: как я хочу, чтобы это было в реальности.
Еще есть театр горожан, где на сцене играют обычные люди. Этот театр мне видится, как прекрасное будущее, когда люди будут делать театр друг для друга. В посттрудовом мире чем мы будем заниматься? Театром горожан!

Серию фотографий молодого калужского фотографа Георгия Орлова теперь могут увидеть люди всего мира. Достаточно зайти на сайт Международного конкурса MONOVISIONS PHOTOGRAPHY AWARDS–2021 и найти список победителей этого года. Георгий Орлов стал лауреатом 3-й степени в номинации «Уличная фотография». А в родном городе мастера в это время проходит первая персональная выставка его работ «Контрасты города». Экспозиция приурочена к 650-летию Калуги, увидеть её можно в туристско-информационном центре «Калужский край». Это признание в любви купеческо-космической Калуге. А еще посвящение отцу автора.

— Гоша, конкурс MONOVISIONS PHOTOGRAPHY AWARDS – насколько он серьезен в мире фотографии? И сама победа в нём.
— Для меня эта награда очень серьезная. Я думаю, что и для остальных участников – американцев, японцев, китайцев – весомая. Конкурс специфический, принимаются только черно-белые фотографии. Он платный, за серию вносишь 25 долларов, за один снимок – 20 долларов.
— Как пришла идея подать заявку?
— Я несколько лет присматривался, изучал работы победителей, чтобы понять, какие фотографии туда попадают. Для себя сразу решил, что буду выставлять серию, не одиночный снимок. Но не знал, что именно в ней будет. В итоге родились «Силуэты».
— Название и описание серии переводили они?
— Нет, мы сами. Мне помогал мой друг Алексей  Сарлейский. Он неплохо знает английский язык. Мы заявку отправили сразу, как только стартовал конкурс.
— Что эта награда дает помимо гордости и радости?
— Понимание, что я в тренде, в правильном направлении двигаюсь. В дальнейшем хочется покорения новых вершин, почувствовать, что у меня есть силы и для других международных конкурсов.
— Какие тебя манят?
— Их много. Lensculture например, или давнишняя мечта – World Press Photo.
— А ты туда отправлял свои работы?
— Да, но там уровень очень высокий. И к оформлению строгие требования. Моя проблема – незнание английского, да и других иностранных языков. А это проблемы с переводом текстов для описания работ, концепции, идеи. Например, в прошлом году на конкурсе MONOVISIONS PHOTOGRAPHY AWARDS один француз такую поэтическую зарисовку к тексту сделал – отдельное произведение! А ведь бывает, что и по-русски не просто объяснить, почему я собрал именно эти работы в одну серию. Хотя оно чувствуется: и по визуальным, и по техническим параметрам. Серию «Силуэты» я за два с лишним года собрал. Снималась она не специально.
— Серия «Силуэты» монохромная. Но изначально твои снимки были не черно-белыми?
— Конечно, нет. Но сейчас в мировой практике перевод в черно-белый цвет вообще не проблема. Все это разрешается и допускается даже на международных престижных конкурсах.
— В какой момент становится ясно, что в черно-белом варианте снимок станет лучше?
— Это интуиция, выработанная с годами. Фотографией я занимаюсь давно, с 13 лет, со времен занятий во Дворце творчества юных. Мы ведь начинали с чёрно-белой пленки. А потом у нас и погода часто черно-белая бывает.
— А как ты вообще пришел в фотографию?
— Дедушка моего одноклассника Паши Аникина был учителем Николая Гавриловича Низова, который в то время уже вел студию во Дворце пионеров. Туда он нас и направил большой бандой, когда мы учились классе в седьмом. К тому же и отец мой занимался фотографией, работал в доме быта несколько лет. Он делал и художественные снимки, и портреты, и фото на документы. Недавно мне в соцсетях написала женщина, которая его знала. Она увидела мои работы, видна, говорит, школа. Мне это очень приятно.
— Отец участвовал в твоей творческой судьбе?
— Да, свои первые фотографии я снимал на отцовский фотоаппарат «Зенит», который ему мама подарила на День рождения в 1984 году, на нем же и Гран-при завоевал первое.  
— Получается, твой творческий путь начался с победы?
— Да, слово «победа» стало судьбоносным. Как и праздник 9 Мая. Я ведь его снимаю каждый год с 14 лет. Только в прошлом году из-за пандемии не получилось.
— Это с подачи вашего учителя интерес к этой теме?
— Да, отчасти. Мы снимали и Первомай, и Масленицу, и спортивные соревнования. С азов начинали: зарядка пленки в темноте без проявителя, потом с проявителем, вплоть до печати. Низов был лучшим мастером репортажной и жанровой фотографии. И чувство юмора у него было отменное! Постоянно над нами подтрунивал, смеялся, мы тоже любили юморить. Фотографии и юмор важны друг для друга.
— Да, у тебя очень много фотографий с иронией, тонким юмором, которые нужно суметь прочитать.
— Юмор очень тяжело видеть и снимать. В наше время эта тема одна из самых провальных. В жизни юмора стало значительно меньше, и фотографы стали хуже его чувствовать. Сейчас много злой иронии вокруг, а той доброты, которая цепляла раньше, практически не осталось. Кругом сплошная коммерция, жесткие рамки, люди загружены, постоянно мысли о материальном, и всем не до юмора.
— Но ведь ты его находишь?
— Да, и порой в неожиданных местах. Например, в общественном туалете парка культуры и отдыха заметил бабушку-вахтершу, которая сидела за цветными шторками и вышивала икону. И над ней икона висела. А тут я с фотоаппаратом наперевес – как такое не снять?! Вообще у хорошего мастера в лучшем случае 2-3 удачные фотографии за год получаются.
— А хорошие – это какие? Каковы критерии?
— Ты их повесил, и они не надоедают. Кроме того, они побеждают в различных конкурсах.
— Как ты сам жанр своих работ определяешь? Репортажный?
— Сейчас модно называть «стрит-фотография». Тот же жанр, но не так конкретно направлен на смысловой сюжет, скорее теневые моменты, световые. Нас учили замечать мгновения, те самые, ценные, выхватывать их из нашей жизни…
— Как можно этому научить? Научи меня, как видеть этот момент. Какое главное правило в этом жанре, кроме того, что надо носить все время расчехленный фотоаппарат?
— Один из старых приемов – снимать на контрасте, может, что-то противоположное… Бабушка с котенком, например. Свет и тень. Вообще, можно показать художественные азы, правила композиции, как правильно кадрировать. Тот же Николай Низов нам закладывал свое видение. А я только через годы понял, что снимаю через его стиль. Но потом я  и свой стиль нащупал.
— Тебя бабушки выручают, они твои частые героини?
— Да, одну, Нину Ивановну, снимаю уже порядка трех лет. Она бездомная, одинокая, немного не в себе, но лучезарная старушка. В церковь ходит, на паперти стоит. Тяжелая жизнь. Как-то снимал ее, когда она кормила голубей хлебушком у часовни на пересечении Дарвина – Театральной. Улыбнулась мне красиво. И ее снимок в Москве на конкурсе «75+», о старости, позитивных стариках, попал в коллекцию работ каталога со всей России и по итогам будет выставка в Москве. Таким образом я отблагодарил ее.
— Слушай, Гош, но ведь выбранный тобой жанр – это же не коммерческая фотография. Как тогда зарабатывать?
— У каждого свой выбор. Я много лет работаю в прессе, зарабатываю этим. Заработок, конечно, невелик. Но иногда меня приглашают снимать свадьбы, выпускные. Именно в моем стиле, а не просто гламурные фотографии. Мне думается, людям надоели постановочные картинки, отфотошопленные, вылизанные. Всем хочется живых эмоций, хороших, положительных, честных. И хорошо, если такого станет больше.
— Гоша, помнится, ты учился в кулинарном колледже. При этом уже работал фотографом. Неужели всерьез хотел стать поваром-кондитером?
— Когда мне было примерно 18 лет, фотограф Антон Забродский привел меня в СМИ, вначале я трудился внештатным фотокорреспондентом, через полгода взяли в штат. И тогда же я поступил в колледж. Но учиться времени особо не было, хотя я всегда любил готовить, бабушка научила. Если бы фотография не продвинула меня так в прессу, может, и стал бы поваром.
— Дома готовишь?
— Нет. Совсем мало. График работы ненормированный, потом фотоохота на улицах города, если есть настроение. И оно совпадает с состоянием погоды. Ветер, снег, дождь придают дополнительный окрас, дают те цвета, которые хочешь получить.
— А выгорания бывают, ведь работа в СМИ, правда, нелегкая.
— Бывало. Года четыре назад появилось чувство, что бьюсь, бьюсь…снимаю столько лет, а драйва нет.
— А чего именно не хватало? Признания?
— И признания, и внутреннего ощущения, что я правильно всё делаю. Да и просто период в жизни был непростой.

Но как только я пожаловался на свою судьбину, то на следующий день моя любимая «женщина» – фотография – подарила мне самый любимый кадр, который занял потом несколько призовых мест. Это фотография на Пятницком кладбище. Приехала семья евреев, дедушка восьмидесяти лет, который только двухлетним мальчиком видел своего отца, и вот нашел его могилу. Мне удалось поймать его взгляд, передать и горечь утраты, и радость встречи, пусть и такой.
— Ты считаешь себя счастливым человеком? Чувствуешь, что судьба тебя любит?
— Конечно, я очень счастливый человек…  У меня есть любимая доченька, любимое дело всей моей жизни, коллеги, друзья. В свое время почему я в СМИ пошел – чтобы больше бывать на событиях, на которые с улицы не попадешь. Можно многое увидеть, пообщаться с удивительными людьми. Так что да, пожалуй, я счастливый.

– Денис, вы стали «официальным» художником?
– Я бы не назвал себя так. Наша небольшая художественная студия давно взаимодействует с администрацией города и осуществляет разные проекты. Например, проводит акции в День города, в День молодежи. Они не так интересны художникам, как свободное творчество, но для постепенной адаптации местного населения к стрит-арту вполне подойдут.
– Что же вам интересно?
– Нормальное творческое развитие. У каждого художника свой творческий путь. Он исследует себя: какие моменты ему близки, а какие противоречат его восприятию. Это не всегда совпадает с тем, что требует общество. Он собирает свой образ, прорабатывает в своем творчестве какие-то психологические моменты. При этом могут меняться и взгляды на творчество, и техника.
– Как создавался “Лава-ламповый курорт”? Это дорогая работа?
– Сначала я нарисовал один столб, выложил фото в «Инстаграм» и получил кучу позитивных откликов. Постепенно мы добавляли объекты. Последней точкой стали две опоры, которые мы нарисовали к фестивалю «МОСТ». Получилось завершенное пространство: если смотришь под определенным углом, не остается ни одного пустого столба, возникает эффект присутствия в этой специфической реальности.
На создание этой работы мы потратили порядка 150 тысяч рублей – только на краску и еду, без учета рабочего времени и творческой составляющей. Это была наша инвестиция.
– Что вы почувствовали, когда ваше произведение закрасили серой краской? Вы не расстроились?
– Когда рисуешь на улице, надо понимать, что в любой момент может прийти пьяный, глупый, агрессивный человек и нарисовать поверх твоей работы что угодно.  К этому всегда нужно быть готовым. Я не ожидал такого резонанса: новость разлетелась по всему Рунету.  Мы при этом ощутили, что находимся на правильном пути.

– Эта работа является самой заметной в вашем творчестве?
– Она точно входит в десятку, потому что очень специфично взаимодействует с окружающим пространством. Таких объектов нигде никогда не было, поэтому он привлекает внимание.
Вид у нее сейчас постапокалиптический. Возможно, мы будем их восстанавливать, ведем на этот счет переговоры с “Автодором”.

У меня насчет этого объекта были планы: сделать проект с дополненной реальностью, чтобы при наведении телефона там все оживало. Сейчас это было бы особенно актуально в связи с популярностью крипт-арта.  
– Что такое крипт-арт?
– По аналогии с криптовалютой – это картинки, которые существуют  и продаются только в цифровом виде. Причем продают их иногда за большие деньги – сотни тысяч долларов. Даже Илон Маск в этом участвовал.  Уже появляются первые музеи и галереи, которые устраивают виртуальные выставки, экспозиции. Пока это все переоценено и, скорее всего, подпитывается основателями этих платформ.
– К юбилею города вам предложили создать произведение на опорах Гагаринского моста.
– Мы хотели бы провести фестиваль, привезти сюда известных российских стрит-арт- художников. Точнее, урбан-арт – так называют сегмент стрит-арта, в котором художники работают с большими поверхностями. По сути, это монументальное искусство. Что получится в результате, пока не знаю. Очень круто, что в принципе заговорили об этом.
– Расскажите, пожалуйста, о себе. Откуда вы родом, где учились?
– Я родился в Калуге.  Всегда любил рисовать: в школе тетрадки порой быстрее заканчивались с конца, чем с начала. Причем рисовал я лучше, чем те, кто ходил в художественную школу, – наверное, потому, что начал рано и сам освоил какие-то технические моменты.
– Помните свой первый уличный рисунок?
– Баллончик с краской я впервые взял в руки около 20 лет назад, еще в школе. На весь город тогда было всего два-три уличных рисунка.  К новому году у меня появились деньги на краску, и где-то на улице Суворова, на стене двухэтажного дома я нарисовал новогоднее пожелание. Оказалось, что рисовать аэрозолем очень сложно – это особая техника, надо набить руку.
– Как родители отнеслись к вашему увлечению?
– Всерьез никто это не воспринимал. Но, когда недавно мне пришло благодарственное письмо от президента, родителям это понравилось.  В прошлом году я ездил на Саяно-Шушенскую ГЭС, участвовал в проекте по созданию самых больших в мире граффити на высоте 240 метров. Художников решили отметить такими почестями.
– Почему уличных художников часто воспринимают как хулиганов?
– Разные люди рисуют на улицах и разные цели преследуют. Есть среди них художники с мировым именем, чьи работы находятся в музеях. Стрит-арт не мешает им работать в студиях и участвовать в выставках. А кто-то рисует такие вещи, которые считают хулиганством и вандализмом.
– Есть мнение, что стрит-арт-художники выходят на улицу, потому что им важно, чтобы их творчество увидели. Это на самом деле так?
– Тем, кто пытается поднимать политические темы, провокационные,  – им важно выйти на улицу. Кто-то решает творческие задачи, для которых нужны большие поверхности особой формы. Когда было холодно и на опорах моста рисовать было невозможно, я рисовал дома на аэрозольных баллонах, чтобы понять изогнутую поверхность.
В принципе, рисование на больших поверхностях – это гигантомания, а к любой мании нужно относиться с осторожностью, чтобы это не перерастало в психологическую патологию. Мне все равно – нарисую я работу на холсте или на двадцатиэтажном доме.  
– Вы зарабатываете на жизнь рисованием?
– Да. Наша студия выполняет коммерческие заказы.  Стрит-арт всегда привлекает внимание. Когда заказчик нас слушает, мы готовы посоветовать ему что-то интересное. Но бывает и так, что человек приходит и дает готовую картинку: вот это надо нарисовать вот здесь. Окей, ни слова больше.
– На встрече с Городским Головой вы были вдвоем с девушкой. Кто она?
– Ее зовут Евгения, она художница, основательница нашей студии. Мы работаем вместе. В коммерческих проектах она многое берет на себя. Я не смог бы договориться с некоторыми клиентами, а у нее это хорошо получается.
– Расскажите про ваш художественный стиль. По каким признакам можно узнать на улице вашу работу?
– Сложно в двух словах это объяснить. Какие-то жизненные моменты я переношу в определенную форму, складываю из них коллажи жизненных ситуаций.

В моих работах практически везде присутствуют мягкие цилиндрические завитки – “змейки”. Они означают потоки энергии, направленные в определенные формы. Эта энергия  рассеивается, переплетается с реальной жизнью.
– Вы пишете только на улицах или у вас есть какая-то другая сфера?
– Еще я пишу на холстах и занимаюсь цифровой графикой. Это все между собой взаимодействует. Я считаю, что нужно использовать преимущества каждого конкретного инструмента и материала, чтобы получить результат и удовлетворение. Что-то удобнее сделать в компьютерной программе, что-то – на холсте, что-то – на стене.
– Что вас вдохновляет и является толчком для творчества?
– А что еще делать, если не заниматься творчеством?  Идеи витают в воздухе. Чтобы их поймать, надо освободить мозг: сходить на йогу, помедитировать, пробежать километров десять. Есть идеи, которые промелькнули и ушли, а есть такие, которые из головы уже не выкинешь. Бывает, они сидят там годами.  
– Как вы относитесь к муралу Виктории Вейсбрут, который общественность не приняла?
– На мой взгляд, творчество нельзя оценивать по принципу  нравится-не нравится.  Я исхожу из того, что сам художник говорит о своем творчестве, – близко мне это или нет. Отдельная работа может быть не до конца понятной, если смотреть на нее в отрыве от контекста всего того, чем занимается художник. Я не видел пояснений Виктории к этой работе:  что это такое и почему так.
– Как вы думаете, художественное творчество – это дело вашей жизни?
– Сейчас да, а потом, может быть, что-то поменяется. У меня много вариантов. Если вдруг  надоест рисовать, я вплотную займусь музыкой или фотографией. Сейчас не хватает на это времени, и его стало меньше, чем раньше.

Евгения Цапко – дипломированный искусствовед. Год назад она открыла в Калуге мастерскую и начала шить женское белье под собственным брэндом «Муна». Мы поговорили с Евгенией о поиске своего пути, бизнесе и бодипозитиве.

– Женя, когда и почему ты начала шить?

– Я шила всегда. До школы обшивала кукол, в начальных классах шила себе сумочки, рюкзачки. А еще я любила рисовать. Окончила художественную школу, собиралась стать архитектором. Со второй попытки поступила, но передумала и выбрала искусствоведение.

В университете у меня вновь проснулся интерес к шитью. Первую швейную машинку мне подарили родители, когда я училась на втором курсе. Сначала, как все начинающие, шила по выкройкам из «Бурды», потом начала изучать конструирование одежды по книжкам. Для себя шила все, от блузок и юбок до верхней одежды. На старших курсах уже брала заказы.

– Что было после окончания университета?

– Какое-то время я работала начальником международного отдела в одном из московских вузов, а по выходным возила экскурсии в Питер и Казань. Когда моя коллега увидела вечернее платье, которое я сшила на свадьбу подруги, она пришла в восторг и сказала, что мне надо заниматься именно этим. Я осознала, что это действительно так, бросила офисную работу и занялась пошивом вечерних платьев. Поскольку, большая часть моих заказчиков находилась в Калуге, я вернулась из Москвы в родной город. 

– Почему от платьев решила перейти к белью?

– Стало неинтересно шить на заказ, захотелось создавать какой-то готовый продукт. Свадебные и вечерние платья не давали достаточный оборот, а себестоимость их довольно высокая – минимум 3000 рублей. Надо было найти другую нишу – похожую, но с меньшей себестоимостью. Я перебирала варианты, пока мой друг-иностранец не предложил мне заняться нижним бельем. Он сказал, что это продукт с высокой маржинальностью.

Две недели изучала эту нишу, написала бизнес-план… Несмотря на это, первый год был очень сложным. Думаю, если уж я его пережила, то останусь на плаву в любые времена.

Изначально я планировала отшивать маленькие партии на каком-нибудь предприятии, но крупные фабрики белья практически не работают на аутсорс.
И оказалось, что содержать собственное производство выгоднее, чем размещать заказы в мелких цехах.

– Что ты к тому моменту знала про нижнее белье?

– В первые полгода мне казалось, что шить белье гораздо сложнее, чем свадебные платья. На самом деле это не так. При пошиве платья много ручной работы, да и работать с большими объемами ткани физически труднее. А изготовить комплект белья можно всего за несколько часов. В небольшом цеху, как у нас, можно отшить 2-3 комплекта в день с приличным уровнем качества. 

В масс-маркете вы найдете всего 20 размеров женского бюстгальтера, на самом деле их существует больше 120. Наш размерный ряд – от 65А до 90Е. К тому же у нас не просто магазин, а мастерская белья. За 2-3 дня мы можем сшить на заказ комплект нужного вам размера, или пояс для чулок, или трусики и лиф немного другой формы.

– Вы шьете белье по собственным лекалам?

– Первые предметы сшила по своим выкройкам, некоторые из этих вещей ношу до сих пор. Но потом я решила вложиться в покупку лекал, и это себя оправдало. Сейчас все наши лекала построены профессиональным конструктором, который много лет работал на крупных московских предприятиях.
Весь этот год мы продолжали работать над лекалами и над технологией пошива. Очень сильно шагнули вперед в плане качества. Белье, которое мы делаем сейчас, и которое делали год назад – это небо и земля.

– Как появилось название бренда – «Муна»?

– У меня было порядка восьми вариантов. Подбирала по смыслу, плюс они должны были соответствовать определенным требованиям: не более пяти букв и только те звуки, которые одинаково читаются в латинице и кириллице. Потом я устроила голосование в Инстаграм, и, к моему удивлению, подписчики выбрали не тот вариант, на который я ставила. «Муна» — это арабское женское имя, которое в переводе означает «желание». Как мне кажется, для нижнего белья оно вполне подходит.

– Чем «Муна» отличается от того многообразия белья, которое мы видим в магазинах?

– Сейчас большой спрос на ручную работу и штучный товар, и я именно это и предлагаю. Многие наши комплекты белья – небольшие лимитированные серии. Они эксклюзивны.

Еще одно отличие – мы не шьем комплекты с пушапом, потому что стремимся подчеркнуть естественную красоту женского тела. Любая девушка может чувствовать себя привлекательной без «поролоновых грудей».  У меня есть покупательницы, которые говорят, что чувствуют себя в нашем белье более сексуальными, чем в поролоновом. Кажется, что наше белье прозрачное и совсем тонкое, но оно дублируется неэластичными материалами и прекрасно поддерживает форму груди – и маленькой, и не очень.

– Это принципиальный момент – отказ от поролона, или белье с пушапом технологически сложнее сделать?

– Купить формованные поролоновые чашки несложно. Но это концепция моего бренда. Я сама много лет ходила в лифах с пушапом, и понимаю, что это непросто – воспринимать себя с маленькой грудью. Хотя пушап твоей грудью никогда и не был.

Мне было сложнее с девушками, у которых большой размер груди, и я все еще пытаюсь разобраться в этой теме.

– Влияют ли тренды на маркетинговый образ твоего продукта?

– В тренде естественность и экологичность. Я сама стараюсь быть эко-френдли – разделяю мусор, хожу с холщевой сумкой, в которой лежит складной силиконовый стаканчик под кофе. И наш маркетинговый образ складывается сам собой, нативно. Наверное, он похож чем-то на меня.

Распространение идей феминизма и бодипозитива влияет и на дизайн белья. Женщины научились  любить свое тело таким, какое оно есть, и это прекрасно.

Но в первые дни, когда мы только открылись, женщины заходили и спрашивали – у вас что, вообще ничего нет с пушапом? И я думала – о боже, в Калуге у нас нет целевой аудитории! Но потом наши модели стали востребованными.

– Как совместить желание быть естественной и желание нравиться?

– У женщин миллионы комплексов. Нам кажется, что для того, чтобы кто-то нас полюбил, нам нужны ресницы подлиннее, брови погуще или грудь побольше. Но я уверена, что любят не за это, и важно оставаться собой. Мы меняемся с возрастом – от этого никуда не деться. У нас появляются морщины, грудь меняет форму после рождения детей. Но из-за этого нас не перестают любить. Каждое тело красиво, в этом я уверена. Поэтому белье – это просто то, что делает твою жизнь комфортнее, подчеркивает естественные изгибы.

– И все-таки, для кого женщина покупает нижнее белье – для себя или для партнера?

– По-разному. Иногда я вижу, что покупательница подбирает белье именно для партнера, но даже в этом случае она хочет быть уверенной в себе в «тот самый» момент.

У нас есть базовая коллекция, и есть предметы не на каждый день – пояса для чулок, лифы с особым декором, бантами, дополнительными бретелями.

– У вас уже есть постоянные клиенты?

– В своем бизнес-плане я прикидывала общий объем рынка, исходя из того, что каждая девушка покупает один комплект белья в год. Но у меня есть клиенты, которые за несколько месяцев покупали у нас белье уже 3-5 раз. Это я считаю своей победой.

Вдохновляют отзывы клиенток. Они говорят, что в моем белье чувствуют себя богинями, что оно очень комфортное и совсем не ощущается под одеждой. И это очень ценно, ведь большинство девушек считает, что лиф – это вещь, которая создает дискомфорт.

– Как ты видишь перспективы развития бренда «Муна»?

– В этом году Агентство развития бизнеса предложило мне попробовать выйти на экспорт. Это пугает, но я люблю пугающие затеи. Мы планируем начать работать с интернет-платформой «Амазон» и сейчас отшиваем большую партию белья. Я делаю ставку на базовые модели и на те, которые так полюбились нашим покупательницам — комплекты в горошек, выполненные в разных цветах. Посмотрим, что из этого получится.

- Лина, откуда вдруг в вашей жизни появилась живопись? Или вы рисовали раньше?
– Вообще никогда не была связана с живописью. В детстве самым скучным занятием для меня были раскраски. В школе домашние задания по рисованию за меня делали подружки или мама. И когда жизнь меня столкнула с кистями и красками, это было удивительно.
Живопись возникла так же неожиданно. Мы готовились к появлению второго сына, и, как это обычно бывает, начали ремонт. Когда дело дошло до выбора декора, в интернете мне стали попадаться такие красивые то ли картины, то ли постеры с разводами. Они мне очень нравились, но в каждой из них мне хотелось что-то изменить. В какой-то момент я поняла, что хочу не просто иметь такую картину, но и уметь так рисовать сама. Потому что так, как я вижу, не сделает никто. Стала выяснять: что это за техника, где взять краски, как это делается. Потом прошла обучение, одно, второе…
– Расскажите подробнее, что это за направление?
– Это техника рисования спиртовыми чернилами. Изначально она применялась в типографии, для наружной рекламы. С помощью изопропилового спирта наносят чернила на невпитывающую поверхность – винил, керамику, стекло. Краски закрепляются внутри материалов и становятся устойчивыми к воздействию света, воды. Потом художники стали экспериментировать и вывели это в отдельное направление поп-арта. В США и в Австралии сейчас пик чернильной живописи. В России эта мода только начинается.
– Почему вдруг именно эта техника вас вдохновила на творчество?
– У меня абстрактное мышление и серьезные отношения с цветом. Мои успехи в сфере макияжа – это результат учебы, глубокого изучения основ, теории колористики. Все эти знания базируются на жестких правилах. А здесь эти правила настолько красиво и вкусно нарушаются!
– Как достигаются эти эффекты прозрачности, объема, движения?
– На первый взгляд все просто. Нужно направить поток воздуха на краски, они плавно друг в друга проникнут и смешаются. Но в этом соль: нужно быть готовым к тому, что все пойдет не по плану. Нужно приручить чернила, чтобы получить то, что задумывал. Требуется определенная сноровка и опыт, чтобы контролировать массу нюансов: композицию – как и куда должна пойти краска. Поток воздуха – под каким углом и силой его направить.  Рядом стоят стаканчики с красками, которые вы намешивали, возможно, несколько часов, получая нужный цвет. Этих стаканчиков может быть четыре, пять или шесть. Работать приходится в перчатках, потому что спирт сушит кожу, и в респираторе – потому что спирт испаряется. И если вдруг на секунду вы теряете над всем этим контроль, капля станет кляксой, фен сдует  стаканчики, краски упадут и забрызгают все вокруг. Поверьте, рисуя чернилами, вы не сможете думать ни о чем другом. В этой технике за секунду можно испортить все.
– И что же делать в таком случае?
– В чем ее большой плюс: если не получилось, берем спирт и все стираем.
Но лучше не торопиться. Когда я впервые работала на холсте, он был плохо натянут, краска начала сливаться, пришлось наклонять холст, чтобы чернила потекли в нужную сторону. В итоге получилось совсем не то, что задумывалось. Я расстроилась, развезла все руками и отложила холст в сторону с мыслью выбросить его завтра. А наутро краски высохли, и получилось очень красиво. Сверху этого фона я добавила цветовые акценты, которые стали жить своей жизнью. И сейчас это одна из любимых картин.
– Насколько вообще результат соответствует замыслу? У вас уже получилось приручить чернила?
– Наверное, когда я скажу, что у меня все получилось, это будет первый шаг назад.
Я перфекционист, и результатом часто недовольна. Не останавливаюсь, пока не добьюсь желаемого. Тщательно готовлюсь к каждой работе. Рисую карандашный эскиз на бумаге: что хотим вывести на передний план – высветляем, на чем хотим сделать акцент – затеняем. Помните правило: миром правит тень, полутень и свет? Долго готовлю краски, делаю уникальные оттенки, пробую их на черновике, чтобы посмотреть, как они ведут себя, как выглядят в сухом виде. И только потом принимаюсь за работу.
Но даже, когда что-то, по моему мнению,  вышло не так, я всегда получаю колоссальную поддержку от моих родных, друзей, знакомых. Я думала, это будет занятием для души, которое нравится только мне, и не ожидала, что стольким людям это откликнется и окажется близко.
– Как часто вы пишете?
– К сожалению, не могу посвятить много времени творчеству. Определенный дзен должен случиться, все пазлы сложиться, чтобы я пошла рисовать. Для меня это тоже своего рода арт-терапия – время безмятежности. Только «белый шум» фена, цвет и движение. Меня этот процесс бесконечно завораживает и восхищает.  
– Что вас вдохновляет, побуждает взять краски и фен в руки?
– Какая-то идея. Вдохновляет интерьер, стиль, линии. Хочу, чтобы мои картины могли вписаться в любой интерьер. Потому что картина – это недвижимость. Один раз повесил – на много лет.
Вдохновляют люди, которым предназначена работа. Каждый человек у меня ассоциируется с каким-то цветом.
Природа! Она лучший художник. Обожаю небо. У нас дома большие панорамные окна, и я всем говорю, что живу в огромной картинной галерее, где картины меняются каждый миг.
– Мне тоже видятся в ваших работах небо, море, горы…
– Как мне приятно, что каждый находит в этих картинах свое. Говорят, что человек отдыхает, когда он смотрит вдаль. Мне кажется, что в этих дымках, красивых мягких разводах и есть отдых для глаз. Придет человек с работы, сядет усталый в кресло, посмотрит на такую картину и увидит там что-то, что его отвлечет от мыслей, тяжелого дня.
– Какие ваши любимые цвета? Оттенки?
– Все нежные и пастельные тона – розовый, сиреневый, бирюза.
– Вам как автору достаточно абстракции? Не хочется реализма добавить в изображение? Сюжет?
– Из абстракции можно создавать и что-то конкретное – образы и портреты, цветы, пейзажи. Это уровень, к которому я иду. В будущем хотела бы попробовать расписывать чернилами предметы интерьера – керамику, стекло, вазы, светильники. Хотя говорят: хочешь рассмешить бога, расскажи о своих планах.  
– Лина, а как же макияж?
– Конечно, я не разлюбила или забыла макияж – нет. Очень много времени и труда я посвятила этому делу. И продолжаю вести обучающие курсы по макияжу. Но так получается, что судьба дает мне варианты, о которых я не могла даже думать и мечтать. Я воспринимаю это как точки роста и очень благодарна за возможность заниматься интересным делом.  и дарить людям минуты счастья. Ведь сделать человека счастливым сложно. А я могу.

— Михаил, с чего начиналось творческое объединение «Калугафильм»?
— Первый игровой короткометражный фильм «Колокольный звон» мы сняли в 2015 году. Это была небольшая локальная история, которая снималась на улицах города, а основная сцена — в Доме музыки. Над фильмом работали я, Марина Улыбышева, оператор Сергей Волкоедов. Частично мы задействовали мощности телекомпании «Ника». В фильме снялись трое актеров: Лена Соколова, Саша Терехов и Паша Зайцев.
В 2016 году при участии отдела по делам молодежи калужской епархии мы сняли детский игровой фильм «Привидение», а в 2018 году вышла картина «Мама, где ты?». Оба фильма получили немало номинаций и наград на кинофестивалях различного уровня. «Привидение» идет сейчас на федеральном телеканале «Спас».
Новый фильм «Сохрани жизнь» — наша первая историческая лента.
— Кто участвовал в работе над фильмом?
— Фильм полностью создан калужанами. Автор сценария — Юрий Глушенков, генеральный продюсер — иерей Андрей Беловинцев, музыку написал композитор Сергей Сувид. Нас поддержали клуб военно-исторической реконструкции «Оплот» и военно-патриотический центр «Пересвет». Работаем мы под эгидой регионального министерства культуры.
Ежедневно на съемку выезжали от 20 до 40 человек, включая актеров и массовку. У нас на площадке побывал Виктор Максимов, президент Ассоциации военно-исторических актеров «Кино-Штурм». Он отработал с нами одну смену, сыграл в картине эпизодическую роль немецкого офицера.
— О чем фильм «Сохрани жизнь»?
— О тяжелейшей судьбе человека на войне. Место действия абстрактное — глубокий тыл, находящийся в немецкой оккупации. Время действия — конец лета 42 года. Небольшая партизанская группа должна пронести через немецкий тыл планшет с картой о наступлении на стратегическом объекте.
Это трагическая история о любви, обреченной на гибель, о новой жизни, которую невозможно сохранить под сплошным огнем. Один из главных моментов фильма — страшный выбор, который должна сделать героиня: доставить стратегически важное донесение и спасти многих людей или сохранить жизнь своего ребенка.
— Кто сыграл главную героиню?
— В кастинге участвовали три претендентки, роль досталась Александре Приходько. Она непрофессиональная актриса, но творческий человек, исполнительница песен, реконструктор. К тому моменту у нее не было опыта работы в кино — только в массовках сериалов, но никаких сложностей не возникло.
— Нравятся ли вам современные фильмы о войне?
— Лет десять я изучаю разные кинематографические работы — и советские, и новые. Во многих современных фильмах картинка напоминает компьютерную игру или фантастическую вселенную: пули летят, все взрывается. Якобы это дает «эффект присутствия». Но мне больше интересны работы, где показаны судьбы людей, переживания, лишения и радости. Сравниваю «А зори здесь тихие» Станислава Ростоцкого и современный ремейк, и вижу, насколько выросли технологии и насколько упростилась актерская игра, проработка характеров. Главное для меня, как для режиссера, — не потерять героев за множеством спецэффектов и яркой визуализацией. Считаю, что в первую очередь надо снимать картины про людей и для людей.
— Страшно ли было вам прикасаться к священной теме войны?
— Я прекрасно понимаю, что война — это все еще больная для нашего общества тема, она еще не стала мифом, мы не можем воспринимать ее отвлеченно. Наши деды воевали, среди старшего поколения много тех, кто пережил войну в детстве. Снимать о войне сложно еще и потому, что фильмов уже огромное количество. Казалось бы, что нового можно сказать? Но ведь у каждого участника тех событий — своя история. В фильме «А зори здесь тихие» речь идет о бое местного значения, о событиях, которые в анналы почти никогда не попадают. Но какая там показана глубина человеческих переживаний, какая сюжетная линия!
— Продолжительность вашего фильма — всего 36 минут. Вы хотели бы поработать над полнометражной картиной?
— Конечно. Настоящая проверка режиссерского мастерства — это все-таки полный метр. Он позволяет по-настоящему заявить о себе. Как ни крути, короткометражные работы считаются «недофильмами», потому что у них нет проката. Короткий метр невозможно увидеть нигде, кроме интернет-платформ, кинофестивалей и тематических показов. Это некоммерческий формат. Производство короткометражного фильма обходится гораздо дешевле, чем полнометражного, но и прибыли он практически не приносит. Для нас кино не является средством заработка, у каждого участника команды есть своя постоянная работа.
— Кто обеспечивает финансовую поддержку производства картины?
— Наш продюсер, иерей Андрей Беловинцев. В Калужской епархии он руководит отделом по делам молодежи, а в поселке Дугна, где проходили съемки, у него храм. С отцом Андреем мы знакомы с 2016 года, выпускаем вместе уже третий фильм.
— Присутствуют ли в картине православные мотивы?
— О вере, соблюдении заповедей мы говорим в каждом нашем фильме. В картине «Сохрани жизнь» эти мотивы неявные, ненавязчивые, как, например, мимолетный взгляд на стертую фреску во время боя. Такие моменты происходят из глубин человеческой души.
— Насколько сложно снимать кино в Калужской области?
— Здесь снимать кино интересно. В Москве для съемки на улицах надо получить кучу разрешений и заплатить за каждую локацию, поэтому столичные кинематографисты выезжают в регионы. Калуга — многофактурный город, здесь можно найти декорации под любую эпоху, любую локацию.
— Где именно проходили съемки?
— В Ферзиковском районе: поселок Дугна, деревня Кутьково. Там мы нашли подходящие декорации для натурных съемок: лесные массивы, заброшенные храмы, разрушенный демидовский завод в поселке Дугне.
— На каком этапе вы сейчас находитесь? Когда состоится премьера?
— Идет сложный и кропотливый этап — постпродакшн. Премьерный показ планировался на начало мая в большом зале ИКЦ…  Хотелось бы, чтобы фильм увидели участники войны. Их оценка очень важна для нас.
— В каком случае вы будете считать свой фильм успешным?
— Если мне однажды понравится то, что я сделал, можно будет поставить на мне крест как на режиссере. Главное, чтобы картина тронула сердца зрителей. Если люди, посмотрев фильм, выходят со слезами на глазах – это главная награда для его создателей.

Композитор Сергей Сувид впервые предстал перед калужскими зрителями на сцене Инновационного культурного центра в 2017 году. С тех пор 22-летний музыкант выпустил два альбома и  покорил столичную публику. В Калуге Сергей Сувид собирает полные залы. В прошлом году он был номинирован на городскую премию «Человек года».

— Сувид — ваша настоящая фамилия или псевдоним?

— Настоящая, хотя мне часто говорят, что она звучит как псевдоним. Я интересовался ее происхождением и узнал, что это древняя и очень редкая старославянская фамилия.

— Как вы начали заниматься музыкой? В вашей семье есть музыканты?

— Я из семьи врачей и военных. Окончил музыкальную школу, но туда меня, можно сказать, заманили хитростью. Долгое время музыка была для меня не более чем хобби. Никогда не думал, что стану популярным. В Юхнове, где я жил, у молодого человека не так много возможностей, обычно дети идут по стопам родителей. Я собирался в военное училище, но поступил в Калужский государственный университет. В КГУ много возможностей для творческого развития, особенно если ты способен что-то предложить, заинтересовать людей своими идеями.

— Как в университете узнали о том, что вы пишете музыку?

— Я познакомился с руководителем студенческого клуба Борисом Толкачевым, и он пригласил меня на кастинг в рамках музыкальной премии «Вне Земли». Я начал играть сразу в нескольких группах, параллельно писал музыку. Точкой отсчета считаю свой первый концерт в ИКЦ в 2017 году. На подготовку отводился всего месяц: если успею, концерту быть. Мы рискнули, и все получилось.

— У вас к тому времени уже был свой коллектив?

— Да, собрался довольно большой и разнообразный по составу ансамбль музыкантов-любителей. Потом мы стали выступать втроем: скрипка, виолончель и фортепиано. В Калуге участвовали в городских фестивалях, а летом 2018 года вышли на московскую сцену. В зеленом театре ВДНХ все лето шла серия концертов «Неоклассики», там выступило и наше трио с получасовой программой.

Людовико Эйнауди вдохновил меня на создание своей музыки, но найти собственный стиль было непросто

— Как вас встретила столичная публика?

— Очень тепло. Через микрофоны музыка звучала во всех уголках парка, и к концу нашей программы зрительный зал, а это не менее 700 мест, заполнился. Нас даже вызывали на бис.

— Что такое неоклассика?

— Не все музыканты признают этот термин. Есть неоклассицизм — направление в академической музыке ХХ века, а неоклассикой иногда называют современную инструментальную музыку, близкую к академической традиции, но более простую. Ее создают Филип Гласс, Людовико Эйнауди, Ян Тирсен — знаменитые композиторы, написавшие саундтреки к известным фильмам. Их музыка мелодична, она трогает каждого человека, хотя кто-то называет ее «попсовой». Эйнауди вдохновил меня на создание своей музыки, но найти собственный стиль было непросто. В России неоклассику пишут молодые авторы Кирилл Рихтер, Миша Мищенко, Илья Бешевли. Я наблюдаю за их творчеством, сравниваю себя с ними. Для меня такое «соперничество» — стимул совершенствоваться и развиваться.

— Как вам удалось найти свой стиль и каков он?

— В этом помогла работа с большим коллективом. Благодаря разнообразному составу инструментов в моей музыке появились скандинавские, ирландские мотивы. Знаковым стал первый ЕР-альбом The New Tale, в котором мне удалось отойти от влияния Эйнауди, зазвучать по-своему. Я пишу музыку простую и искреннюю, которая помогает слушателям погрузиться в свои эмоции и воспоминания. Исполняя произведение, я стараюсь работать не только со звуком, но и с тишиной. В паузах, когда зрители молчат и боятся шелохнуться, я ощущаю настоящее единение с залом, чувствую, что моя музыка находит отклик. Значит, все усилия не напрасны. Я хочу популяризировать неоклассику в Калуге, сделать ее модной.

— Похоже, у вас это получается.

— В Калуге очень требовательная публика. Но мне кажется, город устал от того, что культурная жизнь и концертная деятельность во многом обыденны и банальны. Люди нуждаются в чем-то новом. И каждый наш концерт — это яркий перформанс, который никого не оставляет равнодушным. Мы работаем со световой визуализацией, пробуем новые форматы. Кому-то моя работа кажется баловством, но я доказываю обратное, собирая полные залы.

— Кто занимается организацией ваших концертов?

— У меня есть команда, которая формировалась постепенно, пополняясь после каждого проекта высококлассными креативными специалистами. Сейчас мы готовимся к концерту в «Арене КТЗ», который состоится 25 апреля. Я буду играть в сопровождении струнного оркестра, в составе которого будут музыканты из Калуги и Москвы. Решать организационные вопросы нам помогают ребята из Московского концертного агентства XVOYA Records. Но я не перестаю контролировать весь процесс, потому что горю своей музыкальной деятельностью. У меня множество идей, как преподнести все красиво и в нужном ключе. Мы обсуждаем их все вместе, находим лучшее решение и пытаемся его реализовать. За два года я прошел путь от простого студента истфака до человека, который знаком со всеми людьми, определяющими культурную жизнь города.

— Есть ли у вас спонсорская поддержка?

— Да, мы ищем и находим людей, которые готовы нас поддерживать. Реклама, аренда зала и рояля, оплата работы персонала, гонорары музыкантам — это немалые суммы.

Каждый наш концерт — яркий перформанс, который не оставляет никого равнодушным 

В Инновационном культурном центре на двух наших последних концертах был «sold out». Мне кажется, это означает, что мы движемся в правильном направлении. За дорогими билетами мы не гонимся, ведь главное сейчас — заработать не деньги, а имя, познакомить зрителей со мной и моим направлением.

— Что вас вдохновляет на создание музыки?

— Желание подойти к инструменту вызывают яркие эмоции, радостные или грустные, какие-то события в жизни, иногда кинофильмы. Три произведения альбома The New Tale родились внезапно, когда я работал куратором в детском лагере. Еще одно произведение, которое я считаю ключевым, — Horizon. Если раньше я творил спонтанно, то теперь пришло время решить определенную творческую задачу — написать не мечтательную и лиричную музыку, а быструю, драйвовую. Я работал около двух месяцев, несколько раз переделывал эту вещь. Найти название тоже было непросто, оно должно было отражать смысл произведения и красиво звучать на русском и английском языках. Я остановился на слове «Горизонт». Эта композиция приобрела успех у зрителей, мы часто исполняем ее на бис.

— Бывают ли у вас творческие кризисы?

— Бывают моменты, когда кажется, что я больше ничего не смогу придумать. Подходить к инструменту в таком настроении бесполезно, и я стараюсь переключить внимание на учебу, развлечения, общение с друзьями. Важно уметь с этими паузами справляться, не вгонять себя в депрессию. И музыка обязательно придет.

— Какой вы человек по характеру? Вы «созерцатель» или «делатель»?

— Я Весы по зодиаку, поэтому мне удается найти точку равновесия между тем и другим. Если бы я не был «делателем», то мне не удалось бы собрать вокруг себя команду. Я открытый человек, умею убеждать и уступать, находить выход из разных ситуаций. Могу поддерживать разговор и параллельно размышлять о чем-то своем. Изредка хочется побыть одному, отдохнуть от суеты и проблем, но я точно не интроверт.

— В этом году вы окончите университет. Каким вы видите свое будущее?

— Хочу связать свою жизнь с музыкой, но что будет завтра или через полгода — не знаю. Сейчас пишу саундтрек к короткометражному фильму, премьера которого состоится в Калуге ко Дню Победы. Я получаю юридическое образование, и эти знания пригодятся в любом случае. Меня увлекают новые интересные проекты, я погружаюсь в них полностью. Хочется сделать то, чего никто никогда раньше не делал.

Фото: Максим Меденцев, Наталья Габбасова, Иван Никифоров, Денис Алексеев.